Граница познания

Подходила к концу тридцать первая звездная миссия. Ему исполнялось тридцать один. Внушительная дата. Маленький, продолговатый, как зерно, корабль уносило все дальше от границы познания. Он все-таки перешел ее, границу, - десять лет полетов туда-сюда, а за границей-то ты и не был, вся жизнь, почитай, зря прожита, - и теперь, когда начались настоящие, как принято говорить, дебри, он вдруг ощутил холодок страха, сползающий по спине меж лопаток. Традиционный страх, принявший форму жидкости. - Послушай, как я пою арию из этой оперы, - связь была идеальна, и он в первый, но не в последний раз проклял технический прогресс, позволивший им преодолевать неизмеримые пространства, погружаться в неизмеримые глубины и слышать друг друга на расстоянии световых лет. - Черт, эта первая строчка... Я никак не могу понять, что она там пропевает. Слушай, ты понимаешь что-нибудь? - Разве она поет по-английски? - он снял ободок наушников. Слушать завывания оперной дивы, вливающиеся прямиком в уши, не хотелось. - У тебя есть что-нибудь еще? - Вот, послушай. - Из динамика завыли. - "Сладж и ДСБМ", - произнес Доминик, закрывая глаза. - Она поет: "тысяча чертей, как я обожаю сладж и ДСБМ. Задница Иисуса, нет в мире ничего лучше сладжа и ДСБМ." - Я так и думал, - судя по звукам, Мэттью опять тарабанил. Он постукивал пальцами по любой гладкой поверхности, словно это было пианино. - Ты безнадежен, Доминик Ховард. - Парни, отбой был пятнадцать минут назад. - Так точно, Кэп. Серебристое зерно уносило в космические дебри, где еще никто никогда не был. Космос за окном - на самом деле, вечно одна и та же поблескивающая панорама. Как любой город с высоты сотого этажа выглядит просто городом, так и здесь - просто космос. Ничего нового. Только старое. Давным-давно привычное - темное и бесконечное. - Слушай, Ховард, я тут подумал, если мы найдем их, - снова в темноте - голос Мэтта, который никак не мог угомониться. - Если мы случайно натолкнемся на них, ну, ты знаешь... - Да? - Как ты думаешь, сможем мы понять то, что они нам расскажут? - Я не знаю, Мэтт, - в темноте очень просто было разглядеть и дом, и мать, и сверчка, которого они купили в Японии перед вылетом. Вообще-то, для дочери Криса. Дочь уже пять лет ждет своего папочку, а тот был признан пропавшим без вести еще три года назад. Зачем сверчка, почему, - Доминик не помнил. Кажется, это был какой-то символ, привнесенный из прежней жизни в новую. Теперь, если верить коротким, редким передачам из дебрей, снова и снова пронзающим эфир, как электрические вспышки, папочка нашелся. Воскрес там, в пустоте, и взорвал целую планету своими сообщениями. Ничего не говорят толком, да и не нужно говорить; нужно воочию увидеть, вдохнуть запах дебрей, послушать. Дебри - слово-то какое неподходящее, думал Доминик, засыпая, - для пустоты на миллиарды световых лет; на расстояния непреодолимые, невозможные... У Мэттью была проблема, и проблема эта, по совместительству, была головной болью всего экипажа. Как получилось так, что на корабль попал человек, страдающий редкой формой амнезии - он едва различал лица, а различив, немедленно забывал, - давным-давно не было загадкой. Мэттью был из тех, кто родился на орбите. Один из первых, кажется, хотя такие подробности Доминик предпочитал не запоминать. Слишком сложно было признать, что этот легкий, как пушинка, тонкоскостный, беспокойный человек, никогда не видевший Землю - настоящая исключительность. Куда проще было думать о нем, как о неизбежной обузе. - Хов, - короткое рукопожатие в серебристой полутьме коридоре, и - этот взгляд, направленный не в лицо: Ховард левша, он носит часы на правой руке. - Как спалось? - Замечательно. Слушай, ты уверен, что во сне не жмакнул на кнопочку, и твоя дива не выла всю ночь, от отбоя до рассвета? - Как же я на тебя действую, Хов, - теперь взгляд направлен в лицо. Идентификация состоялась, всё сошлось. Лицо - по-прежнему неизведанная территория. - Какие у тебя глаза усталые. - Да, ты утомляшь меня. Как и всех остальных, - хлопок по плечу; это - одна из немногих дозволенных шуток и единственная из дозволенных вольностей. Мэттью хрупкий. Настолько хрупкий, что слишком сильный удар может его сломать. В буквальном, разумеется, смысле. - Хов... Что такое ДСБМ? Он уже в конце коридора. - Хотел спросить еще вчера, но забыл. Мне понравится? - Попробуй. Может, я плохо тебя знаю. Мэттью, может, и дуралей, но бесценный специалист. Единственный мир, который он знает - это космос; единственный дебри, где он не бывал, - это Земля и те самые дебри, через которые они теперь летят. Он, кажется, успел поработать на каждом корабле, кроме тех, которые уходили за границу познания. Он, кажется, пытался устроиться на тот корабль, который позже пропал, на тот корабль, где капитаном был Крис, но его не пустили. Потому что он - бесценный специалист, а бесценными специалистами не разбрасываются. - Далеко до них? - спросил Ховард, когда ему удалось остаться наедине с Кирком. Кирк - рано поседевший капитан - потер лицо руками: - Все ближе и ближе... Еще пара дней, и... - Про остальных по-прежнему ничего не слышно? - Глухо, как в могиле. Как в могиле, - Кирк выговаривал эти слова медленно. Там же, на корабле Криса, была и Жаклин. - Мне начинает казаться, что там не все так гладко, как мы думаем. Слушай, птичка... - это уже адресовано Мэттью, который неожиданно появился в модуле. - Мне надо, чтобы ты протестил технику еще раз. - Я уже сделал это. - Еще раз. - Пять раз, кэп. Кирк вздохнул. Мэттью вылетел из модуля, быстро и красиво, как настоящая птица. - Дубль второй, там в спальном отсеке... Как слышно? - А ты как думаешь, черт тебя дери? - Ознакомился с ДСБМ, знаешь что, Ховард? - М? - Ты просто задница, вот ты кто. Обычная трескотня в эфире. По уставу, вообще-то, не положено. Ховард улыбнулся, поглаживая коротко стриженные светлые волосы. Там, на Земле, до того, как все началось, у него были косы почти до плеч. Девчонкам нравилось. Космос - ради чего он выбрал его, что понадеялся найти... На некоторое вопросы не найти ответ даже спустя десять лет, проведенных в невесомости. Усталость, которую он ощущал, не была физической. Впервые за десять лет он понял, что вымотался морально. Там на корабле, не было дорогих ему людей; Криса едва знал в лицо, да еще виделся однажды с Жаклин. Славная девчонка, Кирк влюблен в нее до потери пульса. Он устал ждать, надеяться и теряться в догадках относительно того, чем встретит их потерявшийся несколько лет назад корабль. Эта темнота, эти шорохи: звуки космоса, такие привычные, вдруг стали приобретать угрожающие очертания, и неожиданно для себя Ховард понял, почему дебри называются дебрями. Корабль неспешно двигался в пустоте. - Загляни сюда ко мне, Ховард. - Нужна помощь? - Вроде того. Минуя спальный отсек, Ховард безотчетно прислушался. Нет, точно, ему не показалось. В экипаже были два знатных педика, котрые позволяли себе несколько больше, чем положено. Эти двое, кажется, совсем еще зеленые. Кирка бы сюда, он бы объяснил, чем чреват секс в невесомости. - Проверьте кнопочку, - крикнул Ховард в закрытую дверь. Пускай поволнуются. В техническом отсеке царил полумрак; одинокий луч фонаря во лбу Мэттью, прострелив темноту, уперся Ховарду примерно в середину груди. - А вот и ты. Я ждал. Ключик мне принес? - Два ключика, - Ховард подлетел поближе и остановился на безопасном расстоянии. Мэттью вечно щеголял в комбинезоне, будто подчеркивая этим свою исключительность. Вот так, парни; съешьте, да не подавитесь. Вам положено расхаживать в форме, а я буду делать, что захочу, потому что я - бесценный специалист. Комбинезон был светло-голубым, но в полумраке казался серым. Как и тот шум, который заполнял безбрежно пустой эфир. Сложно было отделаться от ассоциаций; и хотя Ховард знал, что корни синестезии кроются не в ассоциативном мышлении, все же порой старался придерживать себя. Космос был серым, фиолетовым, розовым. Голос Мэттью - голубым, серебристым, фосфорным. Эта певичка, которую он боготворил, блевала полосами зеленого и светло-коричневого. И ни в коем случае нельзя коснуться или случайно толкнуть. Ховард воззрился на переплетение металлических жил, в которых ровным счетом ничего не смыслил. - Я вот думаю, что мне еще осталось, - под руками Мэттью что-то щелкнуло, и он напрягся. Однако, продолжил говорить. - Что я еще упустил. Как думаешь, Хов? - Думаю, осталось немного. - Я прочел почти все книги, - снова щелчок. - Я услышал почти всю музыку. Загвоздка кроется в этом "почти". - Понимаю. Щелчок. Ховард ничего не понимал. Он не мог понять человека, который родился не на Земле, но так отчаянно тянулся к ее культуре. - Я пересмотрел больше фильмов, чем хранится в парижской синематеке... Сколько фильмов хранится в синематеке? - Думаю, много. Мэттью вытер руки о комбинезон и улыбнулся. Дотянулся до какого-то выключателя и озарил весь отсек голубоватым сиянием длинной лампы. - Если у тебя еще что-то есть за душой, не прячь от меня, Хов. - Обещаю. Они выбрались оттуда вместе. Доминик ощущал давление, которое пригибало его плечи, не давало поднять голову и встретить любое будущее гордо выставленным вперед подбородком. Неизвестность - вот что, пожалуй, хуже всего на свете. - Есть еще всякие узкие поджанры, но это, в массе - дерьмо собачье, не стоит того, чтобы знакомиться... - Стоит. Откуда-то Ховард знал, что этот вечер - последний. Накануне Кирк сказал, что передача с пропавшего корабля была такой четкой, что слышно было, как шевелятся волосы в носу у говорящего. Вроде бы, это был голос Криса; однако, Кирк не был уверен. - Что он говорил? - вопрос выдернул Ховарда из полудремы. - А? - Что он говорил на этот раз? Мэттью не было в модуле. Он, как всегда, возился в своем техническом отсеке. Паранойя Кирка не давала спокойно жить никому. - Сам знаешь, то же, что и обычно. Сияющая, светлая... - Тебе не страшно, Ховард? - в эфире шуршало. Опять этот ровный, серый звук. Кирк наверняка слушает; устроился в одиночестве перед своими мониторами, глаза устремлены в бесконечность, в ушах - их бестолковый треп. Доминик закрыл глаза и представил одинокое серебристое зерно, бороздящее бескрайную темень. - Сияющая, светлая... - Хов? - Конечно, мне страшно, Мэттью. Сияющая, светлая - все эти эпитеты, которыми можно наградить как ангела, так и преисподнюю. Сияющая, огненная - образ, выжженный на сетчатке неоново-красным и голубым. Белый мотылек, пролетающий перед глазами вместе с бликами длинной лампы - сияющая, светлая. Свет - это огонь. Огонь - обжигает. Что же ты увидел в темноте, Крис, - подумал Доминик, проваливаясь в глубины сна. Что теперь твердишь только о ней... Если это "она", конечно. Доминик сам не знал, почему думает о неизвестном объекте, как о "ней". Наверно, потому, что эти слова слишком мягкие, слишком красивые, чтобы принадлежать чему-то грубому и мужеподобному. - Я верю, что она - чем бы она ни была - встретит нас объятиями... Чем бы это ни обернулось, я... Шепот, долетающий через световые года, пронзающий ровно шелестящий эфир - "сияющая, светлая, награждающая огнем, теплая..." - Слушай, Мэтт, я вот все спросить хотел. - А? - Честное слово, прости за бестактный вопрос, но мне всегда было интересно. - Да спрашивай уже. - Ты трахался когда-нибудь? - Елы-палы, Ховард, - пискнул чей-то аппарат - к эфиру присоединился еще один участник, но, видимо, решил дождаться продолжения. Нынешним вечером всем было слегка не по себе. - Нет, я не трахался, Ховард, и я не жалею об этом. - Что, совсем? Доминик затаил дыхание. Он сам не понимал, что творилось с ним в этот последний вечер, и не хотел понимать. Неизвестность теперь стояла так близко, что впору было бросаться на стену. Конечно, выдержка возьмет свое; в все же нервы, они на редкость самостоятельны, особенно когда ты вымотан до предела. - Совсем. Почему тебя это удивляет? - Ну, мне казалось, каждый хоть раз да пробовал что-то эдакое. Даже такие, как... - Я не трахался, и я никогда не думал об этом, Ховард, - голос Мэттью - стальной, отсвечивающий багровым. - Но мне интересно, почему ты решил поинтересоваться именно сейчас. - Отбой, - произнес Кирк, и, кажется, прибавил еще что-то, но успел нажать на кнопку прежде, чем эфир выдал его слова. Доминик закрыл глаза и лихорадочно надавил на них ладонями. Красное, синее, зеленое. Аморфные тени, силуэты птиц, рыб, животных; сияющая, светлая; одна ночь до стыковки; а что будет потом, после, не хочется не то что знать, предполагать даже... Возможно, он просто рехнулся, - подумал Ховард, продолжая давить на глаза ладонями. Возможно, он просто рехнулся и повторяет это потому, что... - Хов, - из динамика, заговорщически. Доминик мигом нажал на кнопку. - Слушаю. - На самом деле я жалею о том, что никогда не трахался. Ни о чем в жизни я еще так не жалел. Даже о том, что до вчерашнего дня не знал про депрессивно-суицидальный блэк-метал. - Рад, что ты поделился со мной. - Я не вынесу, - в эфире заохали. Доминик улыбнулся. - Пусть новый день принесет нам сияющую, светлую... - А половое влечение у тебя хотя бы присутствует? - новый голос. - Сейчас же, - Кирк. - Немедленно. Заткнули рты и прекратили чирикать. Всем нужно выспаться. - А знаешь, я не верю в такие вещи... В чудеса, такое всякое... В эфире не умолкали всю ночь. Доминик думал о том, что вот сейчас на Земле, наверно, показались первые лучи солнца, запели птицы... Мэттью никогда не видел птиц. Только на картинках. Не видел холмов, подсвеченных солнцем, не видел, какое бывает небо на рассвете - бирюзовое, словно океаническая вода. Самих океанов не видел, едва представлял, что это такое - немыслимая масса воды, колышащаяся согласно собственному, непостижимому ритму. Корабли состыковались точно в срок. Вся команда собралась перед мониторами, наблюдая за тем, как потрепанное серебристое зерно присоединяется к их собственному. - И началось порно... - Тишина, - Кирк махнул рукой. Тотчас все замолчали. Из эфира, размеренно-серого, потекли привычные слова: "сияющая, светлая, дарующая огонь..." - Он чокнулся, - сказал Мэтт с благоговением. - Вот увидите, мы пойдем туда и напоремся на психов. - Крис, - сказал Кирк в динамик. - Ответь мне, черт тебя дери. Все не по форме. Но срать они хотели на форму. Перед мониторами стоял сплошной сгусток беспокойства, нервов и тревоги. В такую минуту Доминик почему-то думал об ангелах. "...Скорее ангел, чем преисподняя. Ангелы - животные. Люди - животные. Жизнь - непредсказуема." Доминик понял, что его мозги слегка заклинило. - Кристофер, - повторял Кирк, но в ответ молчали. В абсолютной тишине два корабля соединились и застыли неподвижно. Позже Доминик никак не мог вспомнить, кто первым ступил на борт корабля, кто первым увидел то, что открылось остальным только позже. Каждый утверждал, что первым был именно он - и никто иной; молчал только Кирк, который принял все случившееся слишком близко к сердцу. На борту никого не было. Команда обошла корабль несколько раз, открывая настежь все отсеки, проверяя каждую нишу и каждый ящик. Ни души. В командном модуле безостановочно крутилась поставленная на повтор аудиозапись. Этой ночью Мэттью поставил в эфир второй фортепианный концерт Рахманинова. Беспокойные разговоры, не стихавшие даже после отбоя, тотчас прекратились. Сколько времени они провели в командном модуле, Доминик не помнил - все свернулось, как сгусток крови, в одно сплошное багрово-красное разочарование. Тревога. Желание выпить чего-нибудь покрепче, что-нибудь отсутствующее в стандартном меню. Очень сильное, очень жгучее желание оказаться дома. Кто-то вспомнил про яблочный сидр; кажется, один из голубых. Все догадки сводились к одному: команда, попавшая в какую-то неведомую неурядицу, самостоятельно покинула корабль. Никаких следов, указывающих на фатальное происшествие; вся техника исправна - это поспешил возвестить Мэттью, который провел на борту найденного корабля несколько часов. Все предметы на своих местах. Компьютеры функционируют. Крутится тоскливо-безостановочная аудиозапись, которую теперь, наконец, изучили до последней, неуловимой интонации голоса. Снова и снова командный модуль оглашался голосом человека, отныне, как было решено, пропавшего навсегда. "Сияющая, светлая... Награждающая огнем. Теплая, бесконечная. Мечта человечества, мечта человечества, мечта..." Доминик лежал, пристегнутый ремнями, в своей постели, и слушал тихие переливы фортепианной музыки. Если бы не Мэттью, болтовня продолжалась бы до самого утра. "Утра" в привычном астронавту понимании. Два корабля так и оставались соединенными в шуршащей пустоте, пока команда безуспешно пыталась настроиться на сон. Кирк даже выдал им по снотворному; никто, впрочем, его так и не принял. Бросить это зерно, пускай и бесплодное, на произвол судьбы казалось кощунством - против выступали и Кирк, и Доминик. Мэттью был непривычно тих: за весь вечер высказался только два или три раза, и то по делу. - Мой тридцать первый, блядь, день рождения, - неожиданно для себя проговорил Ховард в динамик. Тотчас же пикнуло сразу несколько кнопок. - Мой тридцать первый, блядь, день рождения, и я провел его здесь. Почему? Он прислушался. Музыка продолжала звучать. Он ждал, что в эфире появится Мэттью, но того всё не было. - Моя семья ведь очень религиозна. Я рос среди этого дерьма - Иисус, Мария, волхвы и ягнята. Кресты... - Доминик сделал паузу. - Кто-нибудь есть на связи? Музыка смолкла. В динамик задышали - как показалось Доминику, преувеличенно громко. - Есть я, Хов. Что там про Иисуса? - Мне, блять, жизненно необходимо поделиться с кем-то своей историей. - Валяй, я слушаю. - Я видел ангела. Да-да, начинайте, - в динамике прозвучало сразу несколько смешков. - Это очень важно. Вы, слышите, это очень важно именно сейчас. - Я слушаю. - Я видел ангела во сне. Ни белоснежных крыльев, ни сияющего меча, никаких традиционных атрибутов. Звероподобные они, наши ангелы, ангелы человечества, с волчьими головами, серой кожей, серыми перьями... - Я верю тебе, Доминик, но ты несешь херню. - Сияющая, - Доминик замолчал и долго не мог заставить себя заговорить снова. - Я вот все думаю, что они там увидели, о чем говорится на пленке... - Об это еще много копий будет сломано, вот увидишь. Решение, считай, уже было принято, оставалось только отстыковать корабль Кристофера от "Леды" - корабля Кирка. Экипаж собрался в командном модуле перед мониторами. Восемь человек, и из них - только один имеющий ключ к правде. В тот момент, в полутьме командного модуля, где было тяжело дышать из-за сгустившего воздух беспокойства, об этом еще никто не догадывался. Мэттью стоял позади всех, у дверей. - Чао, - прошептал он, когда "Леда" вновь осиротела. Во всеобщем напряжении никто не обратил на него внимания. Доминик, однако, задержался рядом с ним по пути в спальный отсек. Дождался, когда остальные пройдут, и послал пробную улыбку. Ему нечасто доводилось оставаться с техником наедине, и теперь, при ярком свете, Доминик заново поразился тому, насколько странно выглядит этот маленький человек. Он единственный не стриг волосы почти под ноль - в невесомости они окружали его голову, точно ореол; он не снимал своего любимого комбинезона - и оттого казался чем-то столь же присущим кораблю, как предметы обстановки или бортовой компьютер. У него были тонкие руки, тонкие ноги и болезненно распухшие суставы. Он уставился в лицо Доминика, а тот не в первый и не в последний раз задался вопросом, что он видит. - На что это похоже? - спросил он, и Мэттью усмехнулся. - Ни на что непохоже. Я только одно лицо за всю жизнь запомнил более, чем на двадцать лет, - Мэттью двинулся в свой технический отсек, и Доминик последовал за ним. - Не поверишь, чье. - Ну? - Моны Лизы. Ховард, конечно, ожидал услышать что-то вроде "матери", но все же не остался разочарован. Мэттью оказался прав - в спорах о том, что именно содержит запись с корабля Кристофера, было сломано много копий. Вести с "Леды", корабля Кирка, достигли Земли и наделали там много шуму; когда команда вернулась, их уже ждали с распростертыми объятиями. Команде и предъявить-то было нечего - только запись и несколько личных предметов, принадлежавших пропавшим космонавтам. Доминик вернулся домой, надеясь больше никогда не покинуть Землю. Однако, спустя некоторое время работа снова загнала его на орбиту; в серебристо-снежном цветке "Лилии", старейшей из орбитальных станций, он встретил Мэттью - тот, как всегда, порхал повсюду, подобно птице, и не сразу откликнулся, когда Доминик его позвал. "Лилия" оставалась последней из станций, где не была искусственно воссоздана гравитация. - Хов, - Мэттью узнавал его так долго, что Доминик почти отчаялся. Шутка ли - узнать человека, с которым ты в последний раз виделся два года назад, чье лицо осталось для тебя такой же загадкой, как и прочие лица. - Ты больше не носишь часы. Доминик перевел взгляд на запястье. Конечно, самый главный опознавательный знак пропал. Он посеял эти часы, подарок своего первого командира, в отпуске в Японии. - Не думал, что снова тебя увижу, - они отправились в обзорный модуль, где был шанс встретить еще нескольких старых знакомых, и Мэттью полетел впереди. - Думал, не доживу до этого момента. - Я и сам думал, что больше никуда не полечу. - И что же тебя выгнало? Все надеешься найти своего ангела? Доминик замер, но потом двинулся следом, недоумевая, как Мэттью удалось копнуть так глубоко. Ховард почти не удивился, увидев, что Мэттью так и не сменил свой комбинезон на новый, но его искренне поразило то, что техник заметно постарел. Лицо его, казалось, было подобием лица, которое Доминик помнил; хорошо ему, подумал он, для него вообще не существует таких малозначительных деталей, как лица. Он смотрит в корень - на какой руке человек носит часы, как двигается, как потирает шею, когда устанет, сколько у него на шее родинок и которая из них напоминает очертаниями звезду. Вряд ли он когда-нибудь задавался вопросом, кто красив, а кто - уродлив. Он - один из первых людей, рожденных на орбите, познавший всю радость ежедневного облучения с тех пор, как родился на свет; существо, напоминающее человека лишь внешне. А внутренне - целиком и полностью дитя космоса. Ховард поинтересовался, как его здоровье, и следом подумал: сколько раз ему задали этот вопрос оттуда, с Земли? Или его и прочих "первенцев" уже успели позабыть в бесконечном потоке открытий? Мэттью, как всегда, позвякивал ключами, висящими на поясе. - А как оно может быть? Все паршивее и паршивее, думается мне, что я упустил время и уже не смогу сделать, что собирался. - А что ты собирался сделать? На "Лилии" пахло только металлом - здесь не было садов, какие разбили на новейших станциях; "Солар", "Гера", "Интеграл" - ни одна станция больше не была названа в честь цветка, но металлом пахло именно здесь. - Я ведь на Земле никогда не был, - сказал Мэттью, отпирая дверь в технический отсек. - Когда был маленький, помню... А, впрочем, чего разливаться. Первое, что я усвоил в этой жизни - что земная гравитация для меня смертельна. Доминик слушал. Мэттью открыл какой-то ящик и орудовал среди инструментов, тщательно закрепленных ремнями. - ...Всегда думал, что выхода иного не будет, поэтому надеялся... Знаешь, как в подростках живут мысли о собственной исключительности? Доминик знал. Доминик слушал и смотрел на бумаги, которые Мэтт бережно вынул из ящика и, расправив, демонстрировал. Вначале Доминику показалось, что он оглох и не понимает ни единого слова; потом до замутненного сознания дошла простая мысль, которую пытался внушить ему Мэттью - это бумаги с корабля Кристофера, с корабля, который они собственноручно обыскали сверху донизу, от командного модуля до технического отсека, где не обнаружили ничего, кроме обычных вещей и необычной аудиозаписи. - Я техник, не хрен собачий. Я знаю, где спрятать вещь так, чтобы ее никто не нашел - даже на корабле. Я ведь всегда верил, Доминик, что у меня еще будет шанс, что когда я полечу туда, за границу - я открою что-нибудь удивительное, я раздвину эти границы так, что... Мэттью помахивал листами, Доминик молчал. Чертежи, записи. Неумело сделанный рисунок чего-то большого, как показалось Доминику - человекоподобного. - Может, они все просто спятили. А может, и вправду нашли что-то невозможное. Я, впрочем, не верю ни во что. Мэттью качал головой, криво улыбался. - Я ничто не принимаю на веру, Доминик, я родился не на Земле.