Лицо в зеркале

С каждым утром лицо в зеркале всё меньше и меньше походило на его собственное. Когда он брился — осторожными, выверенными движениями, помогавшими притвориться, что руки у него не дрожат, — он чувствовал, что кости его лица с каждым днем отчетливее проступают под кожей. Он по-прежнему ощущал в груди кашель, угнездившийся там с прошлой зимы: сухой и слабый и — ничего серьезного, не о чем волноваться, как он говорил жене, поскольку не вынес бы, начни она волноваться из-за чего бы то ни было. Но лицо в зеркале оставалось прежним; длинные и тонкие пальцы, подносящие бритву к подбородку, не были скелетообразными — какие он видел, опустив взгляд: с костяшками, едва ли не прорывавшими бумажно-тонкую кожу. В свое время он не ожидал, что проживет так долго, и если бы не его жена, ее юность и непоколебимая преданность, ее непреклонная сила, что же - разве был бы какой-то смысл отсрочивать адское пламя? К тому времени, когда кашель стал неотступным, он уже убедился: в зеркале ему видится что угодно, но не его отражение. Главная неправильность была в глазах: жестких, темных, сверкающих, словно звездный купол, ужасающих, как необъятный космос — напоминание, сколь краткой и незначительной была на деле земная жизнь. И всё же, это отражение, что не было отражением, превосходно подражало каждому его жесту: взбивая мыло в густую пену, растирая ее по подбородку, определенно никогда не знавшему щетины, - столь гладкой и молочно-бледной была там кожа, - напоказ выскабливая бритвой долины и впадины щек, менее исхудалых, чем у него. Если он морщился, морщилось и отражение. Если он смеялся — безрадостным, молчаливым смехом, — смеялось и отражение. Максим находил в этом своеобразное утешение. Глядя на отражение, ему не требовалось притворяться, что всё в порядке, что он не просыпается в холодном поту, когда ему снятся темные волосы, алые губы и женский смех, сдерживая крик, чтобы не разбудить ненароком другую женщину, лежащую рядом с ним, заслужившую много большего, чем сломленный старик (убийца, — женский голос, стальной голос, в котором потрескивает огонь, — назовите себя, как вам и следует называться, мистер де Винтер). Глядя на отражение, ему не требовалось притворяться, что в груди у него не завязался тяжелый, болезненный узел — чернота, казалось, вбиравшая с каждым днем всё большую долю его дыхания, его силы. Ему не требовалось притворяться, будто он не верит, глубоко внутри, в ее месть, свершившуюся так или иначе, из-за края могилы; но для него не отыщется милосердной пули (Фрэнк сделал бы это для него, если бы он попросил, даже разрушив этим свою жизнь; и он бы не попросил). Отражение знало всё это, и не беспокоилось за него. Отражение оставалось равнодушным к нему, разглядывая его каждый день с холодным, нечеловеческим равнодушием, делая вид, что бреется, терпеливо имитируя всякий неровный взмах, всякую дрожь в руках, пока его движения становились всё более неуклюжими. Теперь тяжело было бриться на ощупь, но он старался. Тем утром, когда отражение улыбнулось ему, он понял, что осталось недолго.