Иллюзия

Завтра он отмечает свой день рождения, заранее пригласив почти всех своих знакомых. Сначала Брагинскому казалось, что в общем-то всё идет по плану. Эстония с Литвой развешивают украшения, готовят еду, постоянно о чем-то перешептываясь прямо за спиной русского и бросая на того встревоженные взгляды. Иван почему-то подумал, что они хотят устроить ему сюрприз. Однако постоянно меняющееся выражение лица Латвии, когда они случайно встречаются, все говорит за себя. Прибалты явно чем-то обеспокоены, или по крайней мере узнали нечто, что им вовсе не следовало знать. А секретов у России множество. И раскрывать их кому попало он не собирается. Тем более таким ненадежным людям. Есть одна вещь, о которой он не рассказывал даже Германии, с которым у него хорошие отношения. Иван имеет на это право. Думая о сделанном ночью, ворочаясь в кровати, на смятых простынях, он успокаивает себя, что всё делает правильно. Они всё делают правильно. *** Людвиг откашливается, стоя перед дверью. Шеф в очередной раз завалил его сегодня делами, поэтому Германия мчался сюда, боясь опоздать. Вот именно сегодня он предпочитает не разбирать документы! Ведь у русского праздник, нужно поздравить и хотя бы развеяться на торжестве. На день рождения Ивана он принес особенный подарок, который непременно должен поднять Брагинскому настроение. Когда они виделись в последний раз, Россия выглядел немного подавленным. Хотя немец где-то слышал, что перед подобными событиями — это нормально. Из-за двери уже слышится гомон, звон бокалов, постукивание вилок и ложек по тарелкам и громкие голоса. Неужели он все-таки пришел поздно? Байльшмидт-младший нажимает на кнопку звонка. Некоторое время царит тишина. Затем с грохотом выдвигаются стулья и раздаются приближающиеся шаги. Еще несколько секунд… И Иван открывает ему, чуть улыбнувшись. За его спиной сгрудилась настоящая толпа — здесь был Америка, Англия, Франция, Италия, Япония и Китай, который мило машет рукой, с интересом взирая на немца. Некоторое время тот просто стоит, удивленный тем, что его решили поприветствовать все. Германия замечает то, что Россия даже одет по-особому — в нарядную рубашку с узорами на рукавах и поясе, которую когда-то давно носил его народ, льняные волосы растрепаны, а фиалковые глаза сверкают от счастья и радости. С губ не сходит улыбка. В такие моменты он становится очень похожим на веселого мальчика-крестьянина. Ему бы только сапоги снять, да косу в руки. Байльшмидт-младший невольно думает, что такой Иван нравится ему значительно больше, чем тот мрачный, сгорбившийся тип, никого не пускающий к себе в комнату и с безжизненным, тусклым голосом. То был совсем другой Россия. Совсем не… такой. Когда он доволен, то поистине прекрасен. Очевидно, он не ожидал, что остальные страны примут его приглашение. Даже Артур сегодня не был таким по обыкновению озлобленным и недовольным. Хоть он и недолюбливает Брагинского, однако Людвиг с самого начала знал, что не такой уж Англия и подонок. Умеет ведь хоть однажды вести себя нормально, а не так, как ему вдруг захотелось. Внимание Германии вновь переключилось на Ивана. Когда же еще, как не теперь, он был до такой степени рад? Длительное одиночество и постоянный страх со стороны других… Но чего в нем бояться? Почему же никто не боится Италию? Немец понимает, что задал себе совершенно глупый вопрос, потому что сразу же находит ответ. Феличиано — маленький, слабый, постоянно хныкающий, готовый в любой момент сдаться. Его можно разве что ненавидеть. За приставучесть. А Россия… Россия многогранен. В какой-то момент он способен быть почти как Варгас — мягким, податливым, просящим, чтобы им управляли. А иногда… Иногда он серьезен и холоден настолько, что у самого Людвига мурашки идут по коже от одного его голоса с властными нотками, которые неожиданно пришли на смену интонации маленького ребенка. Иван умеет любить, Байльшмидт-младший уверен в этом. Иван умеет прощать — врагов. И умеет спасать — друзей. И как, черт подери, хорошо, что Германия в их числе, пусть и крошечном. Иметь такого сильного товарища — значит решить все проблемы разом. — Ну, ну, что ты ему подаришь? — тараторит Альфред, заглядывая через плечо Англии и с нетерпением потирая руки, не сводя жадного взора с небольшой аккуратной коробочки в руках Людвига. — Неужели кольцо? — беззлобно усмехается Франция, но на секунду Германии кажется, что в голубых глазах появились льдинки. Должно быть, это всего лишь игра света… — Э-э… — немец ощущает, как нестерпимо горят щеки. — Иван, я хотел бы отдать это… — Идите, мы скоро присоединимся, — Россия улыбается гостям и те нехотя, таща за собой упирающегося Америку, спешат к столу с угощениями. Они остаются в коридоре вдвоем, наедине. Брагинский закрывает входную дверь и прикрывает ту, что ведет в гостиную. Затем он подходит к Людвигу, спокойно дыша и выжидающе глядя на него, чуть склонив голову набок. Германии слегка неудобно, поэтому открывать и показывать подарок он не торопится. Россия тоже его не торопит, терпеливо выжидая. Его аметистовые глаза теперь уже непонимающе взирают на Байльшмидта-младшего. Губы слегка приоткрыты и струйка теплого воздуха доходит до лица немца, так, что тот вздрагивает от невесомого прикосновения и делает вдох. Его руки, наконец, слабо подрагивая, поднимают крышку коробочки и вынимают оттуда… часы. Красивые, с настоящей позолотой, темно-синие внутри, со стрелками в виде звезд, которые, казалось бы, светятся в полумраке коридора. — Можно? — Людвиг кивает на правую ладонь Ивана, которую тот было протянул за подарком. Тот послушно протягивает руку и Германия надевает на запястье часы, не разрывая зрительного контакта с Брагинским. Как только его пальцы касаются мягкой кожи, немцу становится трудно дышать. Воздух разом сделался каким-то раскаленным, сам именинник будто был горячее, а Людвиг медленно отпускает его руку, с облегчением вздохнув. — Вот и всё, — говорит он, улыбнувшись. — Спасибо, — сияет Иван, рассматривая новенькие часы. — Они очень красивые. — Прямо как ты, — произносит нечаянно Байльшмидт-младший. — Что? — Россия непонимающе глядит на него. — Нет, нет, всё хорошо, — отмахивается тот. — Так тебе правда нравится? Я подумал, что… Что больше ничего придумать не смогу. Не дарить же тебе годовой запас пива… — Они правда… милые, — русский тепло улыбается, наблюдая за бегущими стрелками-звездочками. — Так что, идем есть? Я голоден. Он разворачивается и нос к носу сталкивается с Франциском. Германия тотчас же замечает холодный взгляд Бонфуа, устремленный на подарок немца. Тем не менее, он хватает Брагинского за руку и ведет в гостиную, что-то ему нашептывая. Людвиг следует за ними, однако то ли Франция нарочно говорит слишком громко, то ли это у немца отличный слух, но обрывок тихого разговора заставляет его разом вскипеть от ярости: — Ну же, Россия… — шепчет Франциск, осторожно и в то же время игриво кладя руку на плечо русского, постепенно спускаясь по спине к поясу. — Тебе же еще нужны уроки? Я хочу показать кое-что новенькое… — Не знаю, сегодня будет поздно… — наивный тон Ивана, похоже, не подозревавшего ни о чем, или искусно притворявшегося, взбешивает Байльшмидта-младшего еще больше. Его гнев возрастает до Геркулесовых Столбов. — Не бойся, никакой боли… — Бонфуа наклоняется и легко целует Брагинского в чувствительное местечко за ухом. Затем он отпускает Россию к столу с едой. Германия дрожит от обуявшей его неожиданной злобы. Момент с поцелуем мелькает перед глазами снова и снова, только распаляя несдержанного в подобные моменты немца. Сердце дико жжет уже знакомое ощущение. Людвигу хочется припереть Франциска к стене и вцепиться зубами ему в горло, как разъяренный волк. Ему хочется задушить проклятого француза, хочется под корень отрезать то, что у него ниже пояса, чтобы знал. Разорвать поскорее на клочки, сжечь, сделать что-угодно, но так, чтобы у него и мысли не возникало еще раз подойти к Ивану. Бонфуа вдруг оборачивается к нему: — Подслушивать нехорошо, Германия, — сладко улыбается он. — И подглядывать тоже, — рычит Людвиг, с трудом подавив внутри себя ярость и, толкнув плечом Францию, проходит в зал. Он ищет стол с выпивкой, чтобы заглушить вопящие внутри него чувства. Китай и Япония что-то обсуждают, сидя за столом. Италия накручивает на вилку пасту со счастливой рожицей. Америка и Англия громко спорят насчет музыкального репертуара. Всем хорошо и никто не замечает, как сильно Людвиг вцепился пальцами в рюмку с водкой. Он опрокидывает её в себя, морщась от непривычного жжения. В голове стоит какой-то шум, а изображение перед расплывается, становясь менее четким. Германии больно и он хватается рукой за грудь, сдавленно застонав. Ему повезло, что заигравшая композиция была громкой и никто не обратил особого внимания на согнувшегося немца, хрипящего и стиснувшего зубы. — Танцевать! — слышится голос Америки. — Всем танцевать! — Ну конечно… — бормочет Англия, выступая вперед вместе с бывшим воспитанником. Китай и Япония присоединяются к ним. Людвигу чудится голос Франциска, куда-то зовущего Ивана, однако он мотает головой и вновь закашливается. — Германия! Германия, что с тобой? Почему ты плачешь, Германия?  Что? Немец осторожно касается щеки пальцем и обнаруживает маленькие соленые капли. Неужели это слезы? Феличиано встревоженно смотрит на него, держа его за руку. Байльшмидт-младший отдергивает ее и вновь морщится. И видит, что Россия с Францией куда-то пропали. — Италия… — обращается он к Варгасу. — А где Иван и Франциск? — Они ушли и сказали, что скоро вернутся, — жизнерадостно заявляет тот. После этих слов у Германии будто бы отказывают тормоза. Глухо зарычав, он отталкивает в сторону бедного Венециано и врывается в темный коридор. Музыка из покинутой гостиной звучит в ушах приглушенно, будто издалека. Людвигу тяжело идти вперед. Ноги совсем его не держат, а грудь бесконечное количество раз колет что-то острое и немец готов вырвать себе сердце, лишь бы прекратить это. Ему кажется, что всё вокруг него ненастоящее. Ненастоящим был поцелуй от Франции, ненастоящим был румянец на щеке Ивана от прикосновений Бонфуа… Ненастоящими были его чувства. Чувства Людвига. Давно он вынашивает в себе это чудовище, что сейчас рвет у него все внутренности, захлебываясь бессильной злостью? Оно более не торжествует. Германии хочется растоптать Франциска, стереть, наконец, эту ухмылку с его ухоженного лица. Заставить его рассказать правду. Что за «уроки» он дает России? Как это связывает их? А еще… Еще Бонфуа навсегда запомнит этот разговор. И если он хотя бы дотронется до Брагинского или до подарка, часов с золотыми стрелками-звездами… Германия вваливается на мрачную кухню. Свет не горит, однако уловить легкий шелест немцу всё же удается. Мгновение — и он прижимает Франциска к стене, тяжело дыша. Бонфуа же реагирует вполне спокойно, не пытаясь вырываться. Наоборот — он усмехается. И эта усмешка в темноте напоминает собой воплощение Дьявола. Настоящего Дьявола-Искусителя. — Больно, да? — притворно-участливо спрашивает Франция, касаясь ногтем его груди. — Здесь? Знаешь, что это? Ну разумеется, кому как не тебе это знать. — Чувства также имеют иерархию. Желание —рядовой. Влечение —ефрейтор, — рычит Людвиг, сильнее и сильнее вдавливая Бонфуа в стену. — Ревность —сержант и т. д. Если твои чувства не достигли маршальского звания, то не смей называть это любовью. Не смей, понял меня? — Хорошие книги читал, а? — смеется Франциск, а в глазах пляшут знакомые огоньки. — Похвально, но… Ревность слепа, мой милый друг, она не верит очевидному и выдумывает несуществующее. Пора это запомнить. Кто-то говорит, люди от ревности зеленеют. По-моему, это не так. Зеленый –спокойный цвет. Свежий цвет. Чистый и прохладный, как ментоловая зубная паста. А ревность –красная. Она опаляет вены и выжигает кишки… — Замолчи! — Байльшмидт-младший готов придушить его прямо здесь. — Он — мой, понятно? — От того, что ты подарил ему дешевые часы со звездочками, ты думал, что дальше всё пойдет как по маслу? Через месяц уже свадьбу сыграете? — Я знаю о нем больше, чем ты, Франция. И я не настолько коварен как ты. У меня есть совесть. — Если бы она у тебя имелась, ты бы мне не мешал. Ревность, Германия. Тебе страшно остаться одному. Людям не стоит выбрасывать что-то, казалось бы, ненужное, зная, что это подберут другие. Ревность? Это естественное чувство. Ты не должен стесняться. Она должна быть. Если ее нет, то, скорее всего, человек тебе совсем не важен. Понимаешь? Это не вопрос доверия. Как бы ты ни доверял человеку, если он важен, то ты будешь испытывать ревность. Это внутри тебя. Страх потерять. Вопрос в том, как проявляется это чувство. Людям в своем большинстве свойственно идти по самому простому пути — удерживать того, кто дорог, силой. Скандалы. Претензии. Требования. Ограничения. Напряжение. Так делают почти все. Знаешь, что странно? Зачем они это делают, ведь это не работает. Чем сильнее держишь, тем хуже становится. Парадокс в том, что если хочешь, чтобы человек был верен, то ему надо давать максимум свободы. Разумеется, что я говорю о ситуации, когда есть взаимные чувства. Давая человеку свободу, ты в действительности еще больше привязываешь его к себе. Уметь так делать — мастерство. Это тонкий момент. Не все так могут. Я могу. Не ты. Пальцы Людвига непроизвольно разжимаются и Бонфуа, ловко высвободившись, исчезает в коридоре, оставляя Байльшмидта-младшего на кухне одного. Немец прислоняется спиной к холодильнику, пытаясь успокоиться. — Людвиг? Людвиг! Ты здесь? Его ищет Иван. — Я тут, — обессиленно говорит Германия, стирая влагу с щек. Щелкает выключатель. Россия. На руке у него поблескивают те самые часы, он взволнован и бросается к нему. — Вы ссорились с Францией? — наивным голосом спрашивает русский, заглядывая в глаза Людвигу. — Да, — чуть грустно улыбается тот. — Скажи, Иван, что за уро… — Неважно, — мотает головой Россия и притягивает немца к себе для поцелуя. Германия позволяет ему обнять себя, хоть и ощущает легкое отвращение от такой, казалось бы, сладкой, прекрасной лжи. А на самом деле она ужасна. Ужасна настолько, что Байльшмидт-младший инстинктивно прижимает Брагинского к себе, пытаясь найти защиту, а тот углубляет поцелуй, заваливая Людвига прямо на стол. Они целуются, жадно, страстно, не отпуская друг друга. Но часто билось лишь сердце Германии. Тупую боль от ревности ненадолго заглушает иллюзия наступившего счастья. В последний момент, перед тем, как окончательно отдаться русскому, немец жалеет, что ничего не может сделать. Его целуют любимые губы, однако он не в силах уже простить то, что до него их касался кто-то еще. Этот кто-то — Франция. Но ненависть и другие плохие чувства отпускают как под действием наркотика. И Людвиг ненадолго получает возможность быть в своем собственном мире грез. Мире, где не было подлого предательства и рассуждений о ревности. Это… Иллюзия. И он не верит ему. Уже не верит.