Бездна невысказанности

В Томасе целая бездна вопросов. Он задает их всем и каждому, хочет узнать, хочет понять, хочет постичь. Но абсолютной истины не было, как и верных ответов, поэтому Томасу оставалось лишь захлебываться своим желанием отыскать их, будто в собственной крови. В Томасе бездонный океан злости. Он злится на Лабиринт, в котором его заперли, словно в коробке, он злится на Создателей, что играли чужими жизнями подобно кукловодам, он злится на самого себя, потому что не в силах помочь, спасти, укрыть от гнева небес. В Томасе бескрайнее море глупой отваги. Он с разбегу ныряет в чернильную пустоту, тишину которой разбавляет лишь надсадное механическое лязганье и шум крови в ушах. Он с головой окунается в этот уродливый мир, где стороны света становятся четырьмя стенами, и пытается быть сильным. Если не ради кого-то, то хотя бы ради себя. В Томасе веры больше, чем в ком бы то ни было. Он верит, что они найдут выход, верит, что они смогут выжить, верит, что еще ничто не потеряно. Быть может, потому, что терять уже было нечего. Но Томас верит. И, глядя на него, Минхо чувствует, что где-то глубоко внутри в нем тоже зарождается надежда. Они живут в исковерканной реальности, опутанной нитями разбитых жизней. Они продолжают бежать, стирая ноги в кровь и раздирая горло, вдыхая и выдыхая воздух, отравленный ядом этого неправильного мира. Каждый день — ставка на выживание. Каждая минута — шестьдесят секунд, наполненных сожалениями об утраченном. Каждый вдох — боль между ребер. Минхо не замечает, в какой именно момент они с Томасом меняются местами: он больше не бежит, оглядываясь на него, не подгоняет, призывая не отставать. Теперь Минхо уже не оглядывается — он смотрит только вперед, на спину Томаса, который с каждый шагом бежит все быстрее. В Минхо бескрайний океан страха. Он боится, что безнадежно отстанет, не в силах сократить то расстояние, что отделяет его от Томаса, он боится, что тот оставит его позади, забудет, бросит. Этот страх кинжалами вонзается в самую суть души, но Минхо никогда не признается в этом. Вместо этого он делает глубокий вдох и срывается с места, ведя внутри себя сражение, в котором обе стороны понесли большие потери. В Минхо такая огромная бездна недосказанности, что из нее можно выстроить лестницу до самых небес и по ней выбраться не только из Лабиринта, но и из этого уродливого мира тоже. Но Минхо думает о том, что даже небо над их головами — ненастоящее, и оно не смогло бы укрыть их от вывернутой наизнанку реальности. Минхо молчит даже об этом, расширяя границы тьмы внутри себя. В Минхо много желаний, но он топит каждое из них в разрастающейся тьме своей души. И в этой тьме скрываются не только эти желания, что кажутся ему противоестественными, но и сам Минхо. Он не пытается ухватиться за что-то, не пытается выбраться, не пытается спастись — он лишь молча идет ко дну, так и не позволив словам ранеными птицами выскользнуть на волю. Тьма выпила каждого из них без остатка. Минхо не успевает окончательно скрыться в пучине отчаяния внутри себя — Томас хватает его и выдергивает из цепких когтей. Минхо смотрит на него и понимает, что Томас спасет. Он спасет каждого из них. Он сгинет сам, но разобьет ненастоящее небо над ними. И тысячи осколков фарфоровых небес рухнут им на головы, будто весенний дождь. Однажды стена из невысказанных слов рушится, и Минхо хватает Томаса за плечо: больно, крепко сжимая пальцы, оставляя синяки. В этот раз Томас не осыпает его вопросами, его лицо не искажает гримаса недовольства — он впервые молчит. Потому что понимает. Томас целуется так, словно это — последнее, что он может сделать в этой жизни. Словно нет ни Лабиринта, ни Создателей, ни фарфорового неба над их головами, ни этой болезненно уродливой реальности. Минхо пытается через поцелуй вобрать в себя хотя бы часть этой глупой веры, что плескалась в Томасе безграничным океаном. И тот послушно отдает ее. У поцелуя привкус крови — словно ты пробежал десятки километров и содрал горло. Потому что они всегда будут продолжать бежать. Даже сейчас, стирая лопатки о стены Лабиринта и путая руки в стеблях плюща, что оставляют на запястьях красные следы, похожие на шрамы от лезвия бритвы. Они будут продолжать бежать, но никогда не убегут, потому что от уродливой реальности нигде не скрыться. Поэтому все, что остается — целовать чужие губы, размазывая по ним выступившую каплю крови, сдирать кожу на плечах, прижимать к стене, тонуть в безумии друг друга и задыхаться, задыхаться, задыхаться. А потом — делиться верой, наполняя смыслом друг друга. И даже если им придется бежать до тех самых пор, пока картонная реальность не сгинет в пропасти, они не остановятся. Они спасут всех. Они спасут друг друга. Обязательно.