Мы не в силах ни на что повлиять...

Предчувствие никогда не обманывало меня. И как бы я хотел, чтобы сегодня было исключение…

***

31 марта 1980… Проснувшись рано утром, я чувствую неясную тревогу и спешу повернуть голову. Но нет, моя дорогая девочка еще спит. Растрепанные золотистые пряди разметались по подушке. Длинные ресницы чуть подрагивают во сне, отбрасывая тени на щеки. Аккуратные розоватые губы улыбаются во сне. Я не выдерживаю, наклоняюсь и целую ее. Нежно и легко, чтобы не разбудить. Она еще шире улыбается и шепчет мое имя: — Сириус… Забавно, ей снюсь я. Она так мило улыбается, что мне хочется ее снова поцеловать, но я не делаю этого, потому что не хочу ее будить. Вместо этого я встаю и отправляюсь на кухню готовить завтрак. У нас такая традиция: завтрак готовит тот, кто раньше встает. В холодильнике лежат натуральные продукты, в шкафу — хлопья и каша. Пожалуй, я приготовлю блинчики и украшу их кусочками персика, ну и апельсиновый сок. Пока я готовлю, на кухню спускается она. Ее легкие шаги звучат позади меня. Она обнимает меня и шепчет на ухо: — Доброе утро… — Доброе утро, радость моя, — я поворачиваюсь к ней и обнимаю, утыкаясь носом в шелковистые волосы. Запах орхидеи — такой родной запах, буквально сводит с ума. Я прижимаюсь к ее нежным губам, которые дарят мне поцелуй, наполненный счастьем, любовью и нежностью. Моя дорогая девочка всегда целовала меня так. Нежно и ласково. Точно прикосновение луча солнца. Это сводит с ума.

***

Завтракаем мы за столом в нашей гостиной. На столе из темного дерева стоит букет полевых цветов. Понятия не имею, как ей удается заколдовывать их так. Ее нежные руки сейчас держат стакан сока. Голубо-серые глаза ярко сверкают. Обычно распушенные волосы сейчас собраны в высокую кичку. Она рассказывает мне что-то, но сейчас я не слушаю: я любуюсь ей. Как сейчас хорошо. Чуть ли не первое утро, когда мы вот так спокойно сидим. Как же хочется, чтобы не было войны. Тогда бы каждое утро было таким. Домашним и уютным. Родным и спокойным. Теплым и наполненным любовью. Я загадываю желание: пускай в этот день мы не вспомним о войне. И все же… Что-то тревожит меня. Она замолкает на середине фразы и с тревогой смотрит на меня. Я успокаивающе накрываю ее руку своей и делаю беззаботный вид. Напрасно. Она видит меня насквозь. — Что случилось, Сириус? — ее невероятные глаза заглядывают внутрь меня. — Ничего… — да, ее убедить у меня не получается никогда. — Не смей мне врать, Блэк! — Мы женаты, радость моя. Ты тоже Блэк, — уводить в разговор в ее случае я тоже не могу. — Не переводи тему. — У меня предчувствие, — «Браво, Бродяга! Если из тебя врун, как из Хагрида балерина, то лучше сказать правду беременной жене!» — говорит подсознание голосом Джеймса. Зрачки ее глаз испуганно расширяются, а я мысленно проклинаю себя. Она ничего не говорит, только крепче сжимает мою руку. Моя дорогая девочка, как я тебя люблю! Тебя и нашу принцессу. Но скажите кто-нибудь, почему наш ребенок подпадает под Пророчество? Почему? Хотя не только наш, но и Поттеров и Лонгботтомов… Почему так? Кто-то из трех еще не родившихся детей должен будет убить Волдеморта? И почему именно три наших семьи? Это все убивает, подобно медленному яду. Либо в опасности твоя семья, либо семьи друзей. Это ужасно. Не хочешь, чтобы это произошло с твоим ребенком, но и не допускаешь мысли, что это случится с детьми друзей. Тупик. Безысходность.

***

Я стою в дверях, наблюдая, как она одевает светлое пальто. Моя жена хочет сходить к родителям. Я не хочу отпускать ее, но и не отпустить тоже не могу. Она поворачивается и смотрит на меня, слегка улыбаясь. Я не могу не улыбнуться в ответ. Недовольная маска слетает с моего лица, и я подхожу к ней и заключаю ее в объятия. Она прижимается к моей груди и обвивает руками меня. — Хочешь я пойду с тобой? — шепчу я, зарываясь в ее мягкие пряди, которые она все-таки распустила. — Не надо, — также тихо шепчет она. Ее мягкие ладони прикасаются к моему лицу. — Навести ребят. Я наклоняюсь и нежно целую ее, убирая шкодливую прядь за ухо. Она отвечает на мой поцелуй, и мы оба погружаемся в водоворот. Блаженное забвение в кольце любимых рук. Это так похоже на наш самый первый поцелуй. Почему он врезается в память? Не знаю. — Увидимся вечером, — говорит она и разрывает объятия. — Папа не хочет попрощаться со своей принцессой? — Конечно, хочет и так просто не отпустит, — я наклоняюсь к выступающему животику и говорю. — Пока, моя принцесса Кассиопея. Папа и Мама очень ждут, когда ты родишься. — Я собираюсь убрать руку с живота, но чувствую, как моя будущая дочь пошевелилась. — Толкается, — моя жена счастливо улыбается, также, как и я. — Она с папой прощается. Пока. Люблю. — Пока. Люблю тебя, — я целую ее в щеку и отступаю назад. У самой двери она оборачивается, подарив мне улыбку, и выходит. Хлопает дверь. Я стою и никак не могу оторвать взгляда от двери. Меня разрывает на части тревога.

***

Это был последний раз, когда я обнимал свою жену. Это был последний раз, когда я разговаривал со своей женой. Это был последний раз, когда я почувствовал нежный поцелуй ее губ. Это был последний раз, когда я говорил со своей еще не родившейся дочерью. Это было последнее утро, когда я проснулся и завтракал рядом с ней. Это был последний день, когда я смотрел в ее глаза и зарывался в ее волосы. Это был последний день, когда я видел свою жену живой…

***

3 апреля 1980… Я до сих пор не верю. Не верю в то, что она погибла. Моя дорогая девочка и наша не родившаяся дочь. Не верю, что на дом ее родителей было совершено нападение, и вся семья погибла. Не верю, что я отпустил ее тогда. Я не верю…

***

Я сидел вместе с Джеймсом и Ремусом в доме первого. Лили ушла в гости к Алисе, так что мы были чисто мужской компанией. Дружеское веселье прервал заявившийся к нам Патронус. Серебристая ласка сообщила нам срывающимся голосом Эммелины, что напали на ИХ дом. Дом, где сейчас была моя жена, беременная моим ребенком. Первая секунда — шок. Вторая секунда — надежда. Третья секунда — неверие…

***

Она была там. В гостиной развалившегося дома. Мертвенно-бледная, с царапиной на щеке, но все равно прекрасная. Золотистые пряди шелковых волос рассыпались по полу. Большие, голубые с серыми искрами глаза не закрыты и в них — улыбка. А на аккуратных губах витает призрак не отзвучавшего смеха. Она смеялась, смотря в лицо смерти. Кровь… Она была везде… Но не ее. Видимо, моя девочка умерла от Убивающего Заклятия. А вот остальные… У меня не было сил смотреть на них. Когда я увидел ее бездыханное тело, то не мог поверить. Да и сейчас не могу. Она снится мне каждую ночь. Этот кошмар не отпустит меня никогда.

***

Она была любовью моей жизни. Это правда. Сомневаюсь, что полюблю другую также, как ее. Точнее, вообще не полюблю. Уверен, что не смогу. Это невозможно. Но ее нет, в этом-то и дело. Ее нет, а здесь. Я здесь…

***

— Ты в порядке? — спросил пятилетний Сириус и сгорбившегося у камина Альфарда. Мужчина смотрел на колдографию молодой светловолосой девушки. — Беатрис, — вырвался у него из груди не-то стон, не-то вздох, не-то плач. Юный Блэк смотрел на трясущегося дядю и понимал, что произошло нечто страшное.

***

Теперь все выглядит по-другому, я чувствую себя… другим…

***

Бледный Сириус вошел в комнату, где проходили собрания Ордена. Сейчас должно было начаться одно из них. Народ уже собирался. Алиса Лонгботтом держала в руках кофейник и разговаривала с Лили Поттер. Кингсли Бруствер пытался попросить Алису налить ему кофе. Эммелина Вэнс скромно читала газету в уголке. Фрэнк отвлекал свою жену просьбой посмотреть план какого-то здания. Аластор Грюм что-то спрашивал у Лили. Остальных пока не было. — Привет, Сириус, — радостно сказала Лонгботтом, заметившая его первой. — Я слышала, что было нападение на район, где живут родители твоей супруги. Твоя жена сейчас успокаивает родителей? «Она погибла», — говорит мысленно Сириус. Его никто не услышал. — Она погибла, — шепчет Блэк. — Что? — спрашивает Фрэнк, и все отрываются от своих дел и смотрят на бывшего гриффиндорца. — Она… погибла, — повторяет с усилием Блэк чуть громче. В его мыслях проносится: «Я не знаю что делать… То есть, я знаю. Я знаю, что я должен, но… Я не знаю… Я не знаю…» Эммелина поднимается со своего места, Алиса и Лили прижимают ладони ко рту, Фрэнк и Кингсли переглядываются, Аластор смотрит на Блэка с состраданием. — Сириус, Сириус, как это погибла? — спрашивает чей-то голос. Блэк перестает различать голоса и краски. Мир вращается перед ним, унося в воспоминание, когда погибла невеста его дяди. — Сириус, ты о чем? — Что ты имеешь в виду? — Сириус! — Сириус! — Сириус? «Я потерял её, — проносится в голове мысль, чудом выискиваясь в потоке воспоминаний, связанных с ней. — Все изменилось… Я теперь.… С этим очень трудно смирится… Ее нет… Ее просто нет… Она больше никогда не вернется…» — он уступает воспоминаниям, которые накрыли его с головой и теряет связь с реальностью, падая на пол, словно тряпичная кукла.

***

Воспоминания проносятся мимо меня. Я даже не могу отличить, где подлинные и где, то что я представляю было бы, если бы моя девочка не погибла.

***

 — Никогда не убегу, — шепчет ее голос. — И что мы будем заботиться друг о друге, даже когда постареем и будем дурно пахнуть? — спрашивает мой голос. И сейчас я завидую себе в прошлом.

***

— Один из штабов Пожирателей здесь, — говорит она, указывая на план здания в одном из городков Англии.

***

— Ты как глоток свежего воздуха, — я зарываюсь в ее волосы. — Ты моя единственная. Навсегда…

***

— Беатрис, ты не можешь уйти. Не можешь, — шепчет дядя Альфард, глядя на фотографию. Пятилетний я просто знаю, что случилось нечто непоправимое.

***

Карусель судьбы никогда не остановится. Она сделает свой круг.

***

Я больше ни в чем не уверен. Прокручиваю в голове это снова и снова. Без остановки. Все время думаю, что все зависит от моего решения. Но нет. Я именно там, где должен быть. Это мой путь и моя судьба. Я знаю это, просто не думал, что будет так трудно.

***

— Дядя, — семнадцатилетний Сириус обнял стареющего Альфарда. — Сириус, — мужчина похлопал племянника по плечу. — Ты уже такой взрослый, — в синих глазах таится боль. — Так и есть, — сказал Блэк, недоуменно посмотрев на дядюшку. — Как жаль, — усмехается Альфард. — В этом нет ничего хорошего. Но мы не в силах ни на что повлиять.

***

— Я хочу большего, — произносит мой собственный голос в воспоминаниях. — От всего этого. От нас. Мне нужно больше… — Ребенок? — улыбается моя девочка. — А почему нет? — говорит мой голос, и я тянусь за поцелуем к жене. — Ты серьезно? — спрашивает она. — А почему нет? — я целую ее. — Я люблю тебя, ты любишь меня, и мне плевать. На все вокруг. Надоели планы операций, битвы, война. Доверимся судьбе. А вдруг получится? Никто не застрахован от того, что может произойти. Ты же знаешь… Ты самое главное в моей жизни. Смысл всего… Я не могу жить без тебя и не хочу этого… И я сделаю все, что в моих силах, чтобы доказать это…

***

— Ты не знаешь, какого это терять близкого тебе человека, — обессиленно говорит Альфард семнадцатилетнему Сириусу. — Как это плакать над телом человека, которого ты любил больше всего. Как будто земля уходит из-под ног.… И больше всего хочешь, чтобы это быстрее закончилось…

***

— Я не могу жить без тебя, — произносит моя девочка в ответ на мою речь. — И не хочу этого. Никогда не хотела…

***

«Мы не в силах ни на что повлиять», — говорит Альфард запутавшемуся Сириусу. — От этого не уйдешь…

***

— С самого детства я воспитывала тебя, как человека с большой буквы и представь моё удивление, когда я узнаю, что ты поступил на Гриффиндор! — орет Вальбурга Блэк на вернувшегося домой после первого курса Сириуса. — В кого ты превратился?

***

— Ты меня игнорируешь? — спросила моя девочка, сидя в кресле факультетской гостиной. — Пытаюсь не игнорировать, — честно признался я. Ее голубые глаза блеснули. — Расскажи мне, — просит она. — Моя мать не любит меня. Скорее даже ненавидит, — говорю я. — Я для нее позор ее плоти. Отщепенец. Предатель рода, поступивший не на тот факультет. Недостойный сын. Позор семьи. Я никому не рассказывал. — я криво усмехаюсь и спрашиваю. — И что ты теперь обо мне думаешь?

***

— Думаешь всему есть причина? — кричит моя девочка вся в слезах. — Если думаешь, что у всего есть причина, то объясни мне: почему Вселенная так жестока и непредсказуема? Самое время рассказать мне. Потому что мне нужен ответ. — Знаю-знаю, — шепчу я, обнимая ее. — Я все понимаю.

***

— Можешь сказать мне все, что захочешь, — говорит моя девочка. — Я хочу жениться на тебе, — улыбаюсь я. — Хочу завести с тобой детей, построить наш дом… Хочу прожить с тобой всю жизнь и состариться. Хочу умереть у тебя на руках, когда мне будет 110 лет. Не хочу быть рядом пару часов. Хочу, чтобы ты была рядом всю жизнь…

***

Она умерла. Умерла. Я знаю, что ее больше нет. И моя жизнь опустела. Как мне привыкнуть спать одному по ночам?

***

— Мне тебя не хватает, — прошептал я на ухо ей, когда мы были в ссоре. — Я знаю, что нам намного лучше вместе, чем порознь. И хочу, чтобы… Она развернулась и дотронулась до моих губ своими.

***

— Я не хочу, чтобы ты была одна, — говорю я ей. — Если со мной, что-нибудь случится, я не хочу, чтобы ты была одна… — Тогда мы должны родить детей, — улыбается моя дорогая девочка. — Ты уже думала об этом? — спрашиваю я, прикасаясь губами к ее волосам. — Конечно, думала, — она притягивает меня за воротник рубашки.

***

— Сириус, ты невероятный человек, — сказал Альфард, обнимая племянника в последний раз. Помни, если ты потеряешь любимого человека, ты нужно будет найти способ избавиться от призраков прошлого… Выбор, который ты должен сделать: это идти вперед и не оглядываться назад. Ты справишься. Найдешь в себе силы…

***

— Пока. Люблю тебя, — я целую ее в щеку и отступаю назад. У самой двери она оборачивается, подарив мне улыбку, и выходит.

***

Какая разница, если мне плохо? Какая разница, если я один? Я абсолютно одинок. Теперь я остался один. Как такое могло произойти?

***

К чему мне время? Мне нужно было больше времени с ней, а теперь пускай оно летит со скоростью света. Время теперь ничего не значит, его нельзя повернуть вспять, нельзя нажать паузу. Мне не нужно время…

***

Весь мир разделился на до и после. До — это то, что никогда не вернуть. Все года, что я провел рядом с ней. Мерлин, какое же это было счастливое время, а я этого не замечал… Почему только после того как теряешь кого-то осознаешь, как были дороги все года, месяца, недели, дни, часы, минуты и даже секунды, проведенные вместе? А что сейчас? Сейчас наступило После. Вокруг идет жизнь, а внутри пустота. Безразличие. Боль. Существуешь, а не живешь. А зачем жить, если ее больше нет? После думаешь для чего теперь жить, дышать, верить? Мир идет дальше, а внутри тебя пустота. Действительно, зачем? Зачем жить дальше. Если ее больше нет? Зачем дышать, если я больше никогда не увижу ее улыбку и почувствую ее нежные губы? Зачем просыпаться, если я не почувствую запах ее волос, ее объятия, ее любовь? Я не могу жить без нее и не хочу этого. Никогда не хотел. А время бежит. Хотя зачем оно мне сейчас? Мне нужно было больше времени с ней. А сейчас оно пускай бежит. Оно не нужно…

***

Похороны… — Сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить память и попрощаться с, — чей-то голос произносит речь и имя моей девочки. Меня кто-то держит за руку, подозреваю, что Лили или Алиса, которым сейчас очень тяжело, ведь она была их лучшей подругой. — Она была дочерью, сестрой, подругой, женой и должна была стать матерью. Ко мне подходят люди, что-то говорят, хлопают по плечу, утешают. Я смотрю в одну точку и не замечаю их. Неужели они не понимают, что не в силах мне помочь? Их слова не помогают, только причиняют боль. Ничего не будет хорошо. Ничего не пройдет. Вам может, и жаль, только вот ваша жалость не поможет. Ее не вернуть. Мою девочку и нашу дочь не вернуть. Хочется прокричать: Да что вы знаете о боли? Потеряйте любимого человека, тогда посмотрим, помогут ли вам слова утешения?! Но я молчу. Терплю и молчу. На лице — безразличие. А внутри пустота. Боль не отпустит. Холод — это все, что осталось. Жизнь не имеет смысла. Как жить без нее? Никак. Когда я стою у гроба, то не могу отвести взгляд. Она до сих пор прекрасна. В белом просторном платье, которое слегка прикрывает выступающий живот. Хорошо, что ее глаза закрыты. Я бы не вынес потухшего огонька глаз моей дорогой девочки. Звучит траурная музыка, которую я слышу краем уха. Гроб накрывают крышкой. Когда кто-то спрашивает меня: — Вы готовы, мистер Блэк? Нет, к этому нельзя быть готовым. Ни сейчас, никогда. Но я киваю, сглатывая комок в горле. Когда гроб опускают в могилу, я кидаю туда нераспустившийся бутон алой розы. И не отворачиваюсь, словно застыв, наблюдая, как закапывают могилу и водружают на нее мраморную плиту с надписью.

***

Когда все ушли, то я подхожу к камню и сажусь на землю, протягивая руку. В паре миллиметров я одергиваю руку. Потому что боюсь прикоснуться. Потому что до сих пор не верю, что она мертва. А еще, потому что я виноват в этом. Только я. Если бы я пошел с ней или бы убедил ее не ходить… Но мы не в силах ни на что повлиять. Так распорядилась судьба. Я читаю надпись: « Любовь низвергает все препятствия» 18 марта 1960 — 31 марта 1980 Я не выдерживаю на имени. Мой леденящий душу крик покидает легкие, а на глазах я ощущаю слезы. Ледяной шип в душе сковывает мою грудь. Я не верю, что вы погибли, моя дорогая девочка и моя принцесса, хотя на могильном камне выбиты ваши имена: «Марлин Элеонора Блэк», (Кассиопея Марлин Блэк). Ветер передает всему миру мой полный боли крик: «Марлин!». Я понимаю, что больше никогда не увижу ее, не услышу ее голос, не увижу ее улыбку, не почувствую тепло ее объятий, не почувствую нежности ее поцелуев, не услышу ее «Люблю», от которого бьется сердце… Я больше никогда не произнесу вслух «Радость моя», «Моя дорогая девочка». Я больше никогда не произнесу ее имя с такой нежностью только по отношению к ней. Я больше не произнесу фразу «Люблю тебя». Я больше не посмотрю на других женщин, потому что они не будут ей. Они не будут ей — моей дорогой девочкой, носящей прекрасное имя Марлин. Мы не в силах ни на что повлиять.