Томатный сок

Тревожное, томящее где-то внизу живота предчувствие нарастает с каждым хлопком пластикового квадратика часов с автопереворотом цифр на углу кухонной столешницы. Прижав ладонь к пока ещё плоскому животу, я старательно убеждаю себя, что это просто нервы и характерная усталость из-за беременности. Но получается плохо. Мне до ноющей боли и противного, липкого страха знакомо это затяжное ожидание. Только бы все обошлось без серьёзных последствий, у Маврика завтра утренник в детском саду. Закидываю в пересохший рот жвачку из детской пачки, которую четырехлетний сын с восторгом надувает каждый день и регулярно просит купить ему, подходя ко мне с умоляющими глазами, как у кота из Шрека. Медленно жую, постепенно успокаиваясь. Рискую даже воткнуть в уши наушники, чтобы послушать любимые песни, надеясь, что, когда Тевье придет, я услышу звонок. Двигая губами в такт словам и покачивая головой, я натягиваю резиновые перчатки — надо вычистить жирную от лазаньи форму. Минут десять на это трачу, а затем перехожу к горе немытой со вчерашнего дня посуды, ибо не до этого было. Мало того, что тошнило из-за беременности, так я еще и умудрился подхватить легкую простуду. Весь запас лекарств на случай болезней Маврика был опустошен, зато к вечеру мне стало значительно лучше, и я даже сумел приготовить полноценный ужин. А на обед Маврик с неверящим взглядом ковырял аппетитные кусочки хлеба с арахисовым маслом. Тевье не одобряет вредную пищу, а потому я балую им сына втихую. От воспоминаний о счастливом Маврике я тепло и глупо улыбаюсь. Внезапная пронзительная трель звонка заставляет пальцы дернуться, несмотря на мою закоренелую внутреннюю готовность ко всему. Бросив немытую ложку, отчего та звякает о раковину, и быстро стянув перчатки, я босыми ногами ступаю по теплому кафелю к двери. Сердце против воли прибавляет темп биения, я на секунду захожу в огромную гостиную, с расстояния кидая плеер на диван. Трель раздается вновь и вновь, выказывая нетерпение ждущего и усиливая мою нервозность. На мгновение вспыхивает инстинктивная, заманчивая мысль — закрыться в комнате. И тут же рассыпается подобно тлеющему пеплу — Тевье будет орать на весь подъезд и ломать дверь, перепугает не только Маврика, но и соседей. Такой опыт уже был. Надо открывать. На ходу щелкнув выключателем в прихожей, я заглядываю в глазок и шумно выдыхаю. Худшие опасения подтверждаются — Тевье пьян. Стоит вальяжно, прижавшись лбом к стене, большой его палец завис на кнопке, отчего визг по квартире разрывает мой слух. Все внутри против воли сжимается в комок, но, взяв себя в руки, я отпираю дверь, слегка прищурившись от обдавшего меня холодной струей воздуха с резким запахом перегара. — Чт-то так долго? — немного заплетающимся языком припечатывает альфа, входя через порог, держась одной рукой за дверной косяк; в другой руке — кожаная, увесистая папка. От него пахнет сыростью улицы и зелеными яблоками. Каждый раз, когда я смотрю на его красивое с острыми чертами лицо, горечь обволакивает горло. Неужели это тот человек, которого я когда-то любил? Потому что от прежнего Тевье осталось только тело, оболочка, внешность. Сейчас он пьян по шкале от нуля до десяти — на восемь. И предугадать его действия очень трудно. — Прости, — вкладываю в извинение нужную степень искренности, снимая с него пальто, оставляя в деловом костюме со смятым воротником пиджака. — Где ты был? Я звонил весь вечер. — Работа, — сверкает моей любимой лукавой улыбкой, как будто это все объясняет. — С Пратишем… Пратиш, значит. Предсказуемо. Этот альфа с хмурой складкой между бровями, состоящий восемь лет в браке и имеющий троих детей, постоянно изменял своему омеге, зависая в ночных клубах после работы, прихватывая с собой и моего Тевье. — Он там таку-ую цыпочку нашел, ух-х! — восхищенно размахивает рукой, тщетно пытаясь избавиться от ботинок, не нагибаясь. — Но я сказал «нет»! У меня муж! — и словно бы желая убедиться в наличии собственного мужа, Тевье поднимает левую ладонь с блестящим на пальце кольцом сначала на уровень своих глаз, а затем моих. — Хорошо, пойдем поужинаем, — мягко опускаю его руку обратно и развязываю ему шнурки. — Хочу в туалет, — с этими словами он, чуть пошатываясь, направляется в конец коридора. Встаю с колен и иду на кухню — греть в микроволновке припасенный с ужина кусок лазаньи. Наливаю в стакан свежий кефир, в надежде, что Тевье таки его выпьет и чуть протрезвеет. Мраморная поверхность столешницы холодит мою поясницу сквозь ткань футболки, я обхватываю себя руками и пытаюсь понять, как лучше вести себя сейчас. Тевье возвращается с безмятежным лицом, подходит ко мне и обнимает так тесно, что ребра протестующе ноют. — Мой… — Тевье… — нельзя говорить ему, что этим сильным объятием он причиняет мне боль, это только разозлит его. — Я твой, всегда твой. — И осторожно выпутываюсь из его цепких рук, поглаживая их. Кажется, его успокаивает такой ответ, потому что он послушно опускается на стул, но тянет ко мне руки, желая усадить к себе на колени. — После того, как поешь, хорошо? — еле уклоняюсь, но это его злит. — Иди сюда! — уже приказным тоном кидает он, хлопая по своим бедрам. В груди ёкает, но внешне я излучаю только бесконечное спокойствие. Словно бы шагая на минное поле, держа в руках тарелку с дымящейся лазаньей, приближаюсь к нему вплотную и мгновенно оказываюсь стиснутым стальными руками. — Вот так, — довольно чмокает меня в висок Тевье и начинает протыкать еду вилкой. Сижу на его коленях, как кролик перед удавом, не смея шелохнуться, чтобы не выдать своего присутствия. Челка на лбу прилипает к коже, хотя я давно уже не боюсь. Нет, вру. Невозможно перестать бояться, но можно смириться со страхами, принять их. Правильно говорят, что молодость подернута искрящейся дымкой слепой влюбленности и наивности. Когда кажется, что весь мир к твоим ногам, а любишь так безоглядно, что будущее становится неважным. Так и я не замечал ничего, кроме своей любви, выжигающей меня дотла, — ни склонности Тевье к алкоголизму, ни его скрытой агрессии, ни его родителей, ненавидящих меня всей душой за то, что их сын, владелец крупнейшей сети аптек, женился на простом студенте с третьего курса. Полгода совместного проживания с двадцатисемилетним альфой позволили мне обрести зрение и увидеть его с другого ракурса, только поздно уже было — я забеременел Мавриком. Контрацептивы подвели, а для аборта, как пояснил доктор, было слишком поздно — у Маврика уже билось сердечко. Семья мужа четко дала понять, что в случае развода ребенок останется у них. Я никогда не был эгоистом и всегда нес ответственность за свои действия. Хоть я и сам был еще сопливым дураком, но понимал, что ребенок — не вещь, которую можно бросить по одному только желанию. Но и тогда я не отчаялся, решив во что бы то ни стало вылечить Тевье от алкоголизма. Только это оказалось невозможным. Не помогли ни походы к психологу, ни анонимные кружки для алкоголиков, никакие терапии, а муж раздражался с каждой моей попыткой направить его в лучшую сторону. Считал, что я не принимаю его таким, какой он есть. Отношения с ним из разряда «хорошие» перешли на «удовлетворительные». После рождения Маврика все ухудшилось. Пьяные крики и скандалы стали сотрясать богато обставленную квартиру чаще, чем плач ребенка. В одной из таких ссор Тевье впервые поднял на меня руку. На следующее утро, замазывая скулу купленным тональником перед зеркалом в ванной, я вдруг понял, что давно бегу по кругу. От этого осознания меня сильно затошнило, и, захлебываясь рыданиями и горьковатыми слюнями над унитазом, я принял решение. Пожертвовать собой ради сына. Благо Тевье очень любил Маврика и даже в пьяном состоянии никогда его не обижал. С того дня я прекратил всякие попытки изменить мужа, стал тихим и незаметным. Это, вероятно, было очередной ошибкой, которая усугубила и без того мое низкое положение в доме и совсем развязала руки Тевье. В течение четырех лет, часто напиваясь до помутнения, он регулярно устраивал мне «воспитательную беседу», но больше ревновал. По любому поводу. Без всякой логики. И сейчас я молю, чтобы муж побыстрее прикончил чертову лазанью и ушел спать. — Что это? — он скользит взглядом по белому стакану. — Кефир, — напрягаюсь, стараясь следить за каждым своим словом. — Принеси сок, — коротко отрезает Тевье, отодвигая от себя стакан. Я слезаю с его колен и направляюсь к высокому холодильнику. Открываю его, и у меня все внутри обмирает от тихого ужаса. Томатного сока нет. Из-за сегодняшнего состояния я решил не ездить в супермаркет, предварительно проверив наличие необходимой еды в доме. Плохо проверил. Тевье любит пить томатный сок, будучи пьяным. — Сока нет, — заставляю себя произнести вслух и спешу объясниться. — Мне было плохо сегодня, я не ездил в магазин. Может, выпьешь чаю? Вилка перестает звякать о тарелку, Тевье поднимает на меня изучающий, тяжелый взгляд. — А что ты делал? — нехороший тон, очень нехороший. Я обхватываю живот руками и глубоко дышу, смиряясь с неизбежным. Что бы я ни сказал, Тевье все поймет по-своему, в его воспаленном алкоголем мозгу все перемешано наперекосяк. — Ты ведь знаешь, как я плохо переношу беременность, — осторожно начинаю, подбирая слова. — У меня болела голова, и я решил остаться дома. — Не нравится, что беременный? — в его глазах вспыхивает знакомый мне блеск. — От меня, да? — уже рыча, стукнув кулаком по столу, отчего все, что на нем, подпрыгивает. Так всегда было. Доброта, а затем мгновенная агрессия. Резкая смена настроения и поведения. Мне становится ясно, что сегодня ничего не избежать, разве что Маврика, может, удастся не разбудить. Приходит некая усталость и равнодушие, но руки сами собой плотнее прикрывают живот, чтобы альфа случайно не задел его. Бессмысленно что-то ему говорить, поэтому я просто прислоняюсь спиной к столешнице и слушаю, как его гнев набирает обороты, переходит в окрики, в разбитую вдребезги тарелку. Все так же молчаливо наблюдаю, как он со скрипом встает, опрокидывая стул, как приближается ко мне с мутными, но по-прежнему красивыми голубыми глазами, как щеку обжигает тяжелая ладонь. Тевье хватает меня за плечо и грубо нагибает над столом, я еле успеваю удобно расположить живот на поверхности. — Пап? — две темные бусинки испуганно смотрят на меня, Маврик мнется у косяка, теребя ворот ночной пижамы с уменьшенными копиями Базза Лайтера. — Пошел спать! — рявкает Тевье, заламывая одну мою руку за спину. — Все хорошо, астронавт, — киваю как можно спокойнее. — Нам с твоим папой надо поговорить. Ложись спать. Маврик не двигается, все так же внимательно разглядывая нас, и мне приходится уже жестче добавить: — Иди. Живо. Только после этого мой мальчик будто оживает и угрюмо разворачивается, скользя носками по кафелю в свою комнату. — Какая же ты лживая тварь, — выдыхает в мой затылок альфа и одним движением сдергивает с меня домашние штаны вместе с трусами. Задницу обдает прохладой, я упираюсь одной свободной рукой в поверхность стола, прижимаюсь к ней щекой и стараюсь расслабиться. Слышу на заднем плане смачный плевок и звук расстегнутой молнии, а через некоторое время вздрагиваю от резкого проникновения. Мы трахаемся регулярно, точнее, он трахает меня, но со смазкой, а в такие моменты, как сейчас, когда он пьян и крайне зол, это обычно становится изнасилованием. Таким сексом он показывает мне, кто в доме хозяин, и наказывает за несуществующие измены. Боже, как же я устал от всего этого. Стол из красного дерева шатается со скрипом, Тевье вбивается в меня все сильнее и сильнее, до упора, желая причинить боль. И ему это удается, потому что в период беременности природную смазку я не выделяю. Можно сказать, что сейчас он трахает меня практически на сухую, и только благодаря растянутому отверстию у меня ничего не рвется. — Сука, — рычит он у уха, оттягивает край моей футболки и впивается зубами в шею, плечи. Не выдерживаю и тихо стону от боли, сжимая ладонь в кулак так, что костяшки белеют. Стараюсь абстрагироваться от всего этого, поэтому просто смотрю на настольные часы, как минуты сменяют друг друга хлопками пластиковых черных квадратиков, иногда совпадая с толчками мужа. Муж… Кажется, само трепетное понятие этого слова, которого я с неким благоговением ждал накануне нашей свадьбы, чуть не подпрыгивая от нетерпения, навсегда утратило для меня значение. Теперь это просто набор из букв. Правая рука немеет от отсутствия притока крови, я пытаюсь шевельнуть ею, но в ответ альфа лишь сильнее сдавливает. В заднице все горит, расходится волнами режущего ощущения. Не притупляет боль даже простата, которую Тевье по инерции задевает. Толчки становится невыносимо терпеть, и я уже готов начать брыкаться, пинать, хотя это и не возымело бы эффекта, как Тевье наконец кончает, загнав мне по самый узел, и тут же выходит полностью. Мы оба тяжело дышим, в воздухе витает запах насилия, но первым, как ни странно, прихожу в себя я. Сказывается привычный сценарий и какое-то тупое равнодушие к себе. Цепляюсь за резинку штанов и натягиваю на бедра. Не глядя на Тевье, опускаюсь на пол и начинаю собирать осколки разбитой тарелки и кусочки недоеденной лазаньи. — Сок купи, — презрительно бросает он мне в спину, оставляя на кухне одного. Физический труд прекрасно отвлекает от любых мыслей, я с удовольствием и даже чрезмерным старанием очищаю кухню от недавнего происшествия. Вскоре она сияет чистотой, как будто здесь ничего и не произошло. Часы показывают два нуля и одиннадцать, хотя это и неважно, поблизости работает круглосуточный мини-маркет. Тепло одевшись, я заглядываю в детскую комнату с выключенным светом и по рваному дыханию сына понимаю, что тот не спит. Падаю на его кровать, зарывшись носом в подушку, вдыхая запах детства. Обвиваю Маврика руками, тотчас приползшего ко мне с другой стороны кровати. — Пап, почему он такой? — мое ухо обдает дыханием зубной пасты со вкусом кока-колы. — Не бойся, завтра он будет хорошим… — перебираю шелковые пряди его светлых волос, вызывающих у меня ассоциацию со сказкой «Маленький принц», которую я рассказал сыну вчера. Там, кажется, была строчка, которая мне запомнилась больше всех: «Когда даёшь себя приручить, потом случается и плакать». Маврик залезает на меня полностью, прижимается лицом к моей шее. На темном потолке — россыпь фосфоресцирующих звезд. — Я люблю тебя, — говорит Маврик, как всегда перед сном. — Я тебя больше, — целую его в висок. В глазах подозрительно щиплет. Мы лежим так некоторое время, пока Маврик не засыпает, а звезды на искусственном небе не тускнеют. С ловкостью выбираюсь из кровати, поправляю одеяло и выхожу в коридор. Тихо приоткрываю дверь в нашу с мужем спальню и вижу развалившего на заправленной кровати Тевье с приоткрытым ртом. Ну, хоть уснул наконец. Взяв деньги и ключи, а затем обувшись, я выхожу из квартиры. В лифте, облепленном со всех сторон зеркалами, я устремляю глаза в пол, не желая видеть свое лицо. Все равно прикрою его глубоким капюшоном в магазине, а кассирша вряд ли будет внимательно разглядывать посетителя в поздний час. Спустя двенадцать этажей я оказываюсь на темной улице под теплой ноябрьской моросью и легким туманом. В мини-маркете только компания из хохочущих подростков с чипсами и другой вредной едой в руках, всеми способами уламывающих кассиршу продать им ящик вина. Что-то старое и забытое колет в груди, я с жадностью впитываю чужую позитивную энергию, неприлично пялясь на них. А потом одергиваю себя, стыд охватывает меня. Как, должно быть, я жалко выгляжу. Взяв с полки злосчастную упаковку томатного сока, иду на кассу. Подростки салютуют мне и пропускают вперед. — Чувак, купи для нас, а? — пристает ко мне альфа с широкой улыбкой, пытаясь разглядеть меня через плотную ткань капюшона, и указывает на смутившегося омегу. — У этого день рождения сегодня! — и, не дождавшись согласия, сует мне в руки смятые купюры. От неожиданности и растерянности я не соображаю, что нужно сделать. На мою помощь приходит молодая, улыбчивая бета-кассирша. Закатив глаза, она берёт из моих пальцев те самые деньги. Под улюлюканье подростков алкоголь продан, меня заваливают благодарностями и даже зовут с собой на вписку. Вежливо отклонив предложение, я, наконец, выхожу из магазина, вдыхая чистый воздух. Боже, не дай этим шальным глазам с адским блеском в зрачках когда-нибудь потускнеть, пусть эти бесы останутся вечно молодыми. Держа двумя руками литровую упаковку томатного сока, не купив пакет, я петляю по улицам и переулкам, но не в сторону своего дома, а подальше от него. Зачем-то наступаю на глубокие дождевые лужи осенними ботинками, с каким-то мазохизмом ощущая, как ледяная вода противно заливает ноги по самые щиколотки. Это напоминает мне о тех студенческих временах, когда я беззаботно и с вредностью скакал по лужам, забрызгивая сердитого Тевье с головы до ног. Внезапно я останавливаюсь посреди лужи и с остервенением вгрызаюсь зубами в уголок бумажной упаковки. Наконец она открывается, и, вытянув руку перед собой, я переворачиваю её. Из неровной дырки льётся красная жидкость и смешивается с грязной, мутной водой под ярким светом уличного фонаря. Тупо смотрю на лужу и до меня доходит. Это цвет моей жизни. Томатный сок и грязь. Мда. Из горла против воли вырывается тихий смех, постепенно перерастающий в дикий хохот. Согнувшись пополам и упершись руками в колени, я ржу, как не ржал последние пять лет. Слезы выступают на глазах, а мышцам живота становится больно от неожиданной нагрузки на пресс. Наверное, это истерика или уже безумие на начальной стадии. Топчусь в луже, как настоящий сумасшедший, размахивая вокруг себя упаковкой, обдавая все красным цветом. Долбаный сок! Долбаный Тевье! Долбаная жизнь! Ору непонятно на кого, размазывая сопли по лицу, уже ничего не вижу из-за непрерывно катящихся слёз. Бросаю упаковку и пинаю ее, отчего она пролетает несколько метров. Бегу к ней и вновь пинаю, топчу, раздавливаю. Беру в руки и рву. Снова и снова, пока не выбиваюсь из сил и не усаживаюсь на бордюр. Закрываю лицо ладонями и спрашиваю себя в который раз. Что ты делаешь со своей жизнью? Ничего. Ничего я не делаю. Мелкий дождь каплями покрывает кожу моих ладоней, мокрые волосы тяжелеют с каждой секундой, но так даже лучше, действует успокаивающе. Маврик. Не могу я без него ни дня. Трогаю живот с чувством вины за недавний порыв. Стоит ли моя жизнь этих детей? Не стоит. Рано или поздно я обязательно упаду, ноги устанут бежать по кругу, а пока… я заставляю себя подняться. Вжикаю расстегнутой молнией куртки до подбородка, сильнее нажимаю стопами на ботинки, таким образом пытаясь отжать промокшую обувь, и шагаю в обратную сторону. В магазин. За томатным соком.