Парадокс

Боль затмевала все: каждую микросхему, каждый датчик и без того истерзанного корпуса; боль мешала сосредоточиться, мешала вспоминать. Поступок Мегатрона – отречение от фракции, предательство всех, кто верил ему, шел за своим лидером все эти ворны – лишь усилило и без того острую боль, разрывающую процессор. Шоквейв старался удержаться – он цеплялся за голос Прайма, словно за якорь. Смысл слов автобота начал доходить, принося с собой новую боль, а вместе с ней – воспоминания. Пусть отрывочные, смутные – но Шоквейв начал вспоминать свое прошлое, то, кем он когда-то был. Осознание того, что бывший сенатор творил все эти ворны, нахлынуло резко, заставляя содрогнуться от мысли: «Чудовище!». Вот кем он был – настоящим чудовищем, тварью без всякой морали, без каких-либо ограничений… Он извратил все свои прежние идеи и проекты, так же, как извратили его суть. — Орион… — с трудом удалось произнести хоть слово, вокалайзер не желал работать. Шоквейв сфокусировал оптику на Прайме, сделав шаг ближе. — Шоквейв? — Искра Прайма дернулась: шлак, неужели все-таки получилось и перед ними – прежний Шоквейв, его Шоквейв? — Ты… ты помнишь? Наша скамейка в мемориальном парке Арка-1… — Да, я ведь починил ее на следующий день, — Шоквейв вспомнил обстоятельства, при которых ножка скамейки оказалась сломана. — И больше… — Никаких рекламных проспектов и незнакомых объектов у платформы, — закончил за него Прайм. — Помоги нам отключить гиперпривод, а затем мы поможем тебе, сделаем прежним. — Отключение невозможно, только летальный исход, — даже странно, что так спокойно дались эти слова. — Нет! — Пожалуйста… иначе будет уничтожено все, — сейчас достаточно легко вспомнились все данные и выкладки исследований по временному гиперприводу. Отключение было предусмотрено только в одном случае – при дезактиве того, кто подключен к устройству. Шоквейв не боялся смерти. Бывший сенатор жалел лишь об одном – для Ориона… Оптимуса Прайма он так и останется лишь холодным десептиконским логиком, вмиг поставившим всех на грань уничтожения. Оптимус Прайм отчаянно не желал признавать, что возможен только такой исход событий. Он снова теряет Шоквейва, снова, не успев толком даже поговорить. — Он прав, — раздался рядом спокойный, чуть хрипловатый голос Мегатрона. — Либо Шоквейв, либо Кибертрон. Прайм глухо выругался: это был самый сложный выбор за всю его жизнь. Поддаться чувствам, призрачной, почти неосуществимой надежде попытаться вернуть прежнего Шоквейва – или довольствоваться логикой, выбрав Кибертрон? Слишком сложно, слишком. Здесь и сейчас словно само время замерло, ожидая решения Прайма. От его слов зависела судьба этого сектора галактики, будут ли они вообще все существовать, или же исчезнут, обратятся в ничто. Или же исчезнет тот, кого Орион Пакс любил больше собственной жизни. — Прости, — Оптимус, поднимая лазерган, уже знал, что всегда будет винить себя в том, что он мог спасти, но не сделал этого; Мегатрон с другой стороны зеркально повторил жест Прайма. — Сенатор Шоквейв, я обещаю, что буду помнить тебя. Знакомые слова – почти такие же, что произнес тогда сам Шоквейв, при их последней встрече. Это тоже прощальный момент, как и тогда. Что ж, тогда не удалось исполнить это обещание: память о прошлом, все, что они пережили вместе, забрали Теневые игры и Матрица лидерства. Воспоминания Прайма были такими же искаженными, неполными, но в этот раз он сможет хотя бы помнить. Боль была ожидаема, Шоквейв ждал ее, не питая никаких иллюзий насчет безболезненного дезактива. Он заслужил это, заслужил все, до последнего мгновения. Столько загубленных Искр на его счету, сколько экспериментов на кибертронцах – все заслужено, возмездие все-таки добралось до него. Боль буквально разрывала корпус на мельчайшие частицы, боль приносила… успокоение. Последней мелькнувшей эмоцией было сожаление – сожаление о том, что все вот так закончилось. Если бы… если бы удалось избежать некоторых ошибок, изменить свои поступки и решения… кто знает, может, сейчас все было бы иначе? Но история не знает сослагательного наклонения. Если только в дело не вмешиваются игры со временем и пространством.

***

Первой мелькнувшей мыслью было осознание того, что он все еще жив. Второй – как это возможно, ведь мощи гиперпривода должно было хватить на то, чтобы разорвать его корпус буквально на молекулы! И… Орион, точнее, Оптимус, он же все-таки выстрелил, но… Почему тогда рядом никого нет? Работа процессора медленно восстанавливалась, запускались аудио и видеодатчики, подключались гироскопы. Шоквейв медленно активировал окуляр, оглядываясь по сторонам: десептикон находился рядом с каким-то сооружением, тут же опознанным как опора моста – раньше, еще до войны, движение по мостам, соединяющим части города, контролировалось на въезде-выезде. Но это было четыре миллиона лет назад… Шоквейв решительно поднялся на ноги, намереваясь разобраться во всем. Либо это системные галлюцинации, вызванные откатом Теневых Игр, либо… нет, этот вариант совершенно невозможен, нелогичен, и… Это было правдой. Отсюда Шоквейв хорошо мог разглядеть раскинувшийся перед ним золотой Айакон. Город, полный жизни, огни которого не гасли даже в ночное время суток. Шоквейв хорошо помнил тот приказ Номинуса, и как потом подсчитывали убытки от постоянного освещения, и как на это возражали снизившимся уровнем преступности… Ну да, снизившимся совсем чуть-чуть, ведь верхнюю часть города, отделенную от остальной, населяли лишь те, у кого была власть. Для остальных же – ничего особо не изменилось, Орион тогда часто рассказывал о своей работе. Айакон, каким он был четыре миллиона лет назад, определенно не мог быть галлюцинацией. Наиболее логичной казалась мысль о петле времени – энергии временного гиперпривода должно было бы хватить на такое. Но, скорее всего, это параллельное прошлое – иначе бы Шоквейв оказался в своем прежнем корпусе, а так… десептикон оглядел себя: все тот же монстр, как снаружи, так и внутри. Но, учитывая деятельность Института и количество подвергнутых Эмпурате, внешний вид не должен вызвать подозрений. План действий возник мгновенно. Похоже, что сам Праймас – хотя, честно говоря, Шоквейв не особо в него верил, разве что с подачи Дай Атласа – подарил ему второй шанс. И если… если он оказался здесь до тех событий, то можно изменить собственную судьбу. Переписать ее. Не дать себе стать жертвой Института, бесконтрольным монстром. А заодно и подредактировать историю всего Кибертрона. И в шлак все моральные установки, что будущее может исказиться! Хуже, чем есть, уже не будет. Шоквейв осторожно выбрался, и, вопреки таившимся в глубине его Искры опасениям, на него особо не смотрели. Жители города привыкли делать вид, что все в порядке, когда сталкивались с жертвами подобного наказания. Фиолетовая инсигния была стерта: так будет лучше. Не стоит пока выдавать свою принадлежность к десептиконам. Внимание привлекла запись на уличном головизоре – выступал один из сенаторов, и Шоквейв остановился послушать его речь. Полтора ворна до того дня. Теперь он точно мог определиться с временным периодом, выступление сенатора Аркеда помогло. Но знать, сколько осталось времени – еще полдела, нужно устроиться рядом, добраться до ключевых фигур и начать потихоньку менять чужие судьбы. А для этого нужно хотя бы некоторое время вести наблюдение, затаиться. Да и ремонт не помешает. С финансами было довольно проблематично, а привлекать к себе внимание банальным грабежом не хотелось. Конечно, есть шанс, что на него могут выйти любители вырезать детали из корпусов или агенты трансплантационных клиник, в изобилии агитирующих народ. Нет, это все точно привлечет внимание полиции, а к встрече с Орионом Паксом или его коллегами Шоквейв сейчас точно был не готов. Впрочем, и с будущим тактиком, а в данный момент – следователем Проулом, десептикон потягаться тоже пока не мог. Слежку за собой Шоквейв обнаружил довольно быстро. Несколько меха наблюдали за ним, судя по виду – как раз те самые агитаторы клиник трансплантации. Решили, что нашли очередную жертву, наивные… Отправлять в дезактив их не стоит, но вот вырубить оффлайн на какое-то время – запросто, только нужно уйти с довольно оживленной улицы. Или вообще не трогать, они быстро переключатся на новую жертву. Изредка в толпе мелькали узнаваемые трансформеры: похоже, что прежняя память восстановилась в полном объеме. Этот факт несказанно радовал, теперь шансы где-либо ошибиться были практически нулевыми. Знание в любой форме – сила, и это очень пригодится на пути исполнения задуманного. Дальнейшие размышления пришлось прервать – Шоквейв едва не врезался в меха, отчаянно спорящего с другим кибертронцем. Второй мех – похоже, что владелец небольшой мастерской, перед которой шел спор – топорщил броню, доказывая оппоненту свою правоту. Голос этого меха показался Шоквейву знакомым, а в базах данных очень быстро нашлась его идентификация. Вирль, еще один приятель Ориона Пакса. До того, как его подвергли Эмпурате, и это должно произойти довольно скоро. Хм-м-м, забавно, даже очень: Шоквейв помнил часовщика почти съехавшим с процессора, ничуть не хуже Оверлорда. Разве что свои деструктивные склонности Вирль вымещал на выполнениях миссий рекерского отряда, пока его и оттуда не выгнали. Шоквейв мысленно ухмыльнулся – это будет его личный проект по изменению судьбы: пронаблюдать, какие последуют изменения при отсутствии Эмпураты. — Что уставился, однолинзовый? — фыркнул первый спорщик, массивный мех, обладающий альтмодом, явно относящимся к строительной технике. — Причина спора? — относительно вежливо поинтересовался Шоквейв. Спустя несколько мгновений десептикон услышал обе версии происходящего. Причины оказались вполне банальными – часовщика обвиняли в неспособности исправить один прибор, для ремонта которого требовался квалифицированный инженер. Вирль был прав, отказываясь от подобной весьма сомнительной сделки. — Вот же беспроцессорный дрон! — фыркнул Вирль, когда строитель убрался, сраженный выданной Шоквейвом лекцией. — Спасибо за помощь, иначе он бы тут дождался вызова полиции. — Он уже приходил? — поинтересовался Шоквейв, обрадовавшись, что повод для разговора нашелся сам собой. — Бывал пару раз. Заходи, чего тут стоять, — Вирль посторонился, пропуская в свою мастерскую. Он ничуть не обращал внимания на изуродованный корпус Шоквейва, ведя себя так, словно тот был обычным кибертронцем. — Меня Вирль зовут. Десептикон на мгновение замер, делая вид, словно разглядывает помещение. Имя! Шлак подери, не может же он назвать свое настоящее имя, это очень нежелательно – ведь в этом времени уже есть один Шоквейв. Другое имя… имя, которое станет его, здесь, в этой реальности. Был один вариант, услышанный когда-то давно от одного друга. Пора привыкнуть, что Шоквейв – это имя отныне принадлежит другому. Принадлежит сенатору. — Тайдсвэй, — представился ученый. — Я из Каона. — Из Каона? — переспросил Вирль. — Там действительно все так, как рассказывают в новостях? — Не совсем. Очень много преувеличений, особенно что касается ситуации с десептиконами. — Десептиконы ничуть не такие, как говорит сенат, — Вирль прищурил оптику, глядя на фиолетового меха. Почему-то было странное чувство, что вот этому каонцу доверять можно. Раньше часовщик особо не замечал за собой интуиции, но чем чаще он ввязывался в происходящее, добывая информацию для Ориона, тем больше прислушивался к своей Искре. Этот мех, Тайдсвэй, не вызывал опасения. Возможно, стоит познакомить его с Орионом, полицейский и так уже обзавелся весьма разносторонними личностями в числе своих друзей. — А чем планируешь заняться в Айаконе? — поинтересовался Вирль, отложив даже работу. Тайдсвэй обернулся к нему: — Подумываю об Академии Высоких Технологий. — Слышал, как же, — хмыкнул часовщик. — Там все умники, кто не хочет плясать по воле ректора из Научной Академии. Сенатор Шоквейв перетянул к себе половину всех ученых. — А вторая половина? — спросил Тайдсвэй, уже зная ответ. — Сборище авантюристов. Определение было очень метким. Ученики сенатора, его «личная команда» – как говорил Орион – действительно были теми еще авантюристами, никогда не ищущими легких путей. Очень часто приходилось направлять их действия в более мирное русло, и тогда личная шоквейвовская лаборатория была оккупирована учениками. Многие из них не пережили войну, некоторые стали совсем другими, чем были раньше – тот же Скидс, кто бы мог подумать, что он из ученого-теоретика поддастся в рекерскую агентуру? Но сейчас все было по-прежнему, и Тайдсвэй не мог отказаться от соблазна вновь прикоснуться к собственному прошлому.