Ride With Me

— Ты точно уверен, что это — хорошая идея, Иван? Ряд кеглей вновь стоит на прежнем месте и Людвиг ловко, отработанным движением пускает шар вперёд по дорожке и тот с грохотом укладывает сразу все десять на пол. Байльшмидт-младший довольно улыбается и ждет следующую партию. Позади него стоит Иван, надувшись и скрестив руки на груди. В лиловых глазах Брагинского плещется обида пополам с сожалением. Вот тебе, называется, и пригласил друга поразвлекаться на горнолыжном курорте. Россия уже третий день как катается в полном одиночестве, не считая других людей и Швейцарии, и такой оборот его не очень устраивает. Как-никак они с Германией договаривались, что заставят его, наконец, встать на эти чертовы лыжи. Сам Иван этим «искусством» владеет превосходно, обгоняя многих на поворотах и закладывая такие виражи, что сам Баш в шоке следит за ним, открыв рот. А немец… А что немец? Только и делает, что пьет пиво бочками и проводит весь свой нехитрый досуг за боулингом, гоняя шары и сбивая кегли. Неужели ему это так интересно? Конечно, вкусы у всех разные, тем более если они касаются отдыха или времяпровождения… Однако у них в запасе ещё целых две недели. И что, России все это время придется терпеть неинтересные беседы с Цвингли и насмешки Франциска, которого Швейцария, оказывается, тоже пригласил. Кстати Бонфуа не уступает Брагинскому в мастерстве. И все-таки Иван позвал Людвига, а значит веселиться они должны вдвоем. А этого здоровяка только под снег бы вытащить. А снега в Альпах много. Очень много. И русскому это нравится. — Ты даже не пытался, — расстроенно бормочет Иван. — Я обещал научить тебя кататься. — Я передумал, — пожимает плечами Байльшмидт. — Россия, здесь полно всего. Кинотеатры, дискотеки, игровые центры… Развлекайся-не хочу. И чего тебя вечно тянет на эти горки? Что там такого? — Это полезно, — иронично усмехается Брагинский. — Свежий воздух, ветер дует в лицо, когда ты стремительно спускаешься вниз. Он может быть мягким, а может царапать щеки и быть до того ледяным, что я немного боюсь, несмотря на то, что занимаюсь этим не первый год. Это так прекрасно — поворачивать, обгонять, весело смеяться, падая в сугроб. Ты же не понимаешь. Ты не пробовал. — Там холодно, промозгло и Баш, которого я бы предпочел видеть пореже. Он и так на моем языке разговаривает, а это вдвойне раздражает. — Из-за таких пустяков ты упускаешь прекрасную возможность! — уже кричит Иван, величаво удаляясь, показывая всем своим видом, что он глубоко обижен. Видать, научился у Австрии этой походке и прищуру аметистовых глаз. Россия скрывается где-то в дверях, намереваясь выпить стаканчик яичного коктейля после трехчасовых катаний, а Германия остается один, ещё держа на весу тяжелый шар для боулинга. Последние слова русского ещё звучат в его ушах и он пытается отмахнуться от них, плавно покатив шар. Однако тот, словно насмехаясь, не сбил ни одной кегли и исчез где-то в темноте с характерным звуком падения. Байльшмидт-младший с досадой топает ногой, едва не плюет на несчастную, ни в чем неповинную дорожку и быстро шагает по направлению к выходу, чтобы найти в этом дурацком месте ещё хоть одну кружечку пива. Ему и без всяких лыж нравится здесь. Он может делать что-угодно. Если жизнь одна, зачем стесняться? *** — Ладно, ладно, я готов. С этими словами Людвиг появляется на пороге номера Ивана, когда тот мирно сидит в кресле у окна и читает книгу. На улице легкий снежок, где-то со стороны лыжной трассы слышатся крики и звонкий смех. Брагинский упорно делает вид, что не замечает вошедшего немца, пытаясь сосредоточиться на книге. Германия несколько секунд глядит на русского, а затем нетерпеливо кашляет в кулак. — Я хочу учиться, — произносит он со вздохом, начиная чувствовать себя виноватым. — Что? — невозмутимо переспрашивает Россия, непривычно скептично взирая на него. Людвиг в немного нелепой для его телосложения куртке с меховым капюшоном и в теплых штанах, а на голове шапка. Щеки его успели раскраснеться, потому что он слишком долго размышлял, стоя перед дверью. В подобных случаях, когда всё это — дело добровольное, не помешает лишний раз всё обдумать и взвесить. — Ну, я… — тянет Германия уже неуверенно, виновато смотря в пол. — В чем дело, Людвиг? — мило смеется Иван. — Ты бы хотел вынести что-то на рассмотрение? Или унести? — Вот этого парня, — и Байльшмидт-младший кивает в сторону неожиданно вынырнувшего у него из-за спины Франции, тоже в полной готовности и даже с лыжами в руках. — Друзья, друзья, вперёд! Пошли куда-нибудь! — выкрикивает он. — Я бы сейчас попробовал фрирайд*! Это так интересно! И много красивых девушек здесь им увлекаются! — О, здравствуй, Франция! — приветствует его Брагинский, снова то ли случайно, то ли намеренно проигнорировав Людвига. — Разумеется, сейчас соберусь. Ждите меня снаружи. «Он так счастлив, — думает немец, следя за тем, как Россия застегивает куртку и натягивает на руки перчатки. — Пожалуй, я все-таки молодец, что решился на это. Хоть и понимаю, что на лыжах буду… как корова на льду. Буду падать, падать, падать, а затем сломаю шею и только Италия по мне поплачет. Отличный исход…» *** «Давным-давно, однажды, а может быть и дважды… Существовал маленький райский городок и назывался он Давос. И лежал он в долине среди высоких гор. Или лежит… я в этом не уверен.» С такими мыслями Германия следует за Россией и Францией, которые ведут непринужденный разговор. Они собираются научить его основам, поэтому немец идет с таким лицом, словно его отправляют на смертную казнь. Вообще, когда-то много лет назад Австрия пробовал приобщить Людвига к этому увлекательному спорту и он запомнил кое-что из его уроков. Однако этого, очевидно, будет недостаточно. Большие чистые хлопья снега, кружась, падают на них с неба. Байльшмидт-младший задирает голову вверх и чувствует, как снежинка падает на щеку, медленно тая и превращаясь в блестящую каплю, похожую на слезу. — Снег — это добрый знак! — сообщает жизнерадостно Иван, улыбаясь. — Правда? — невесело усмехается Людвиг, продолжая вглядываться в жемчужно-серое небо. — Когда идет снег, ветер утихает. К тому же снег скрывает грязь и асфальт, делая местность волшебнее. Воздух становится чище. Идеальные условия для катания на лыжах! — Снег, растаявший на ладонях, ненароком напоминает о теплых деньках в Провансе, — влезает Бонфуа, замечтавшись. — Нам нужно выбрать какой-нибудь пологий холм, — Россия осматривается. — Вон там! Для крутых лыжных трасс ты пока не дорос, Людвиг, уж извини. «Умник… — фыркает тот. — Красивый умник, затей которого я терпеть не могу!» Германию тянет к Ивану. И кажется только он это и понимает. Но идти ради него мучиться и падать он готов только сейчас. Если Иван обижается, он надувает губы, смешно хмурится и обычно отступает на шаг, как бы показывая, что ему, якобы, глубоко противно стоять рядом с человеком, который чаще нечаянно, чем намеренно, нанес ему какое-либо оскорбление. Точно так же он сделал накануне, когда немец наотрез отказался от попыток научиться катанию на лыжах. Россия всегда выглядит мило, даже когда он зол. если ему чересчур холодно, он натягивает свои любимые рукавицы с вышитыми медвежатами. Почему-то Байльшмидт-младший не сомневается, что это — ещё один подарок от сестры. И с шарфом он не расстается. Именно Россия раньше них с Францией несется к указанному им холму, издавая восторженный писк. Вернее, это было похоже на писк. Он с быстротой молнии одевает лыжи и, оттолкнувшись с помощью палок, двинулся вперёд, заливисто хохоча. У него все тот же мальчишеский смех, источником которого в равной мере может служить довольство или отчаянье. Хороший смех. Смех взрывной, многократный, беспорядочный, неистовый… великолепные, роскошные и безумные взрывы смеха… Он и говорит улыбаясь, почти смеясь. Но его смех не насмешливый. Скорее, это смех человека, радующегося тому, что открывает другим очевидные вещи. В данном случае — Германии. Смех сотрясает Вселенную, выворачивает и раскрывает ее душу. — Хм, недавно читал об одной из теорий Эйнштейна… — тянет задумчиво Людвиг. — Старый добрый Эйнштейн… — качает головой Франция, начиная закреплять на ногах лыжи. — …Что есть наши копии, являющиеся продолжениями наших личностей, отстраненных во времени, замерзших в пространстве, согласно теории относительности. — Германия… — Что можно легко объяснить на примере двух яиц… — Германия. — Взболтать, добавить соль по вкусу… — Германия! — Франция? — Как успокоить Ивана? — Позвать его сюда. — Он нас не слышит. — Всё он слышит. — Твоё оружие с собой? Может, выстрел его в чувство приведет? — Нет, нету. — Посмотри в вещах. — Ты с ума сошел? Россия завершает круг и останавливается возле них, часто дыша. Бонфуа что-то ворчит про то, что русский слишком увлекся, однако уже давно стоит рядом, приготовившись. — Ну что, начнем? — спрашивает Иван. — Да я не такой уж и новичок, — бормочет немец. — Основы знаю. — Значит, научим тебя коньковому ходу. Самая важная вещь здесь — правильный толчок. Он позволяет двигаться на лыжах по инерции довольно долго, что позволит мышцам тела немного отдохнуть… Брагинский подходит сзади и случайно касается рук Байльшмидта-младшего. Тот вздрагивает и впервые смотрит на русского с каким-то затаенным страхом. Страхом, что у него не получится. В тот момент Людвигу действительно захотелось научиться. Захотелось произвести впечатление на Россию. Он мгновенно забывает про возможные травмы и синяки. Главное доказать, что он не струсил. Уж кто-кто, а ему трусить не полагается. — Конечно, есть и другой способ… — усмехается Иван. — Когда Франция учился в первый раз, Швейцария сталкивал его с горы. Авось в момент опасности новичок сам поймет что делать. Но тебя мы сталкивать не будем, не бойся. Пока что. Германия обреченно вздыхает. — Ну, давайте-ка несколько кругов, — предлагает Бонфуа и первым срывается с места. Людвиг внезапно понимает, что тоже хочет активно участвовать. Обогнать Брагинского, обогнать француза и быть первым. Ах, если бы он ещё что-то помнил. И ведь действительно помнил… Он стартует чуть ли не последним, оттолкнувшись и используя классический стиль. Единственное, что у него получается более-менее хорошо. По крайней мере так считает Родерих. Немец видит спину России и снова слышит его смех, такой милый и одновременно задорный, что Байльшмидт-младший прибавляет темпа и начинает догонять Ивана. — Поднажми! — кричит он ему, усмехаясь. — Тебя забыл спросить! — в том же тоне отвечает ему тот. Снег уже не раздражает как прежде, а нравится Германии. Нравится так же сильно, как и смех Ивана. Они описывают круги наперегонки, специально идут через различные препятствия, иногда ругаясь и падая. Однако падения были абсолютно несерьезными, шуточными. Такими милыми, теплыми, особенно когда сталкиваешься с кем-нибудь и летишь вместе с ним в снег, захлебываясь хохотом. И кажется, что холод куда-то отступает и если бы не сугробы, то Людвиг бы решил, что на улице весна. Чаще всего он врезается именно в Брагинского, иногда нечаянно, иногда намеренно, толкая его вперёд и наваливаясь сверху. Россия задыхается от смеха и вытирает рукавичкой, всей в налипшем снегу, слёзы, выступившие на глазах. Его льняные волосы растрепанные и мокрые под шапкой, и в них тоже видны снежинки. А его широкая улыбка, его прекрасные сияющие аметистовые глаза, в которых так и плещется детская неугомонность и искринка хитрости. Германия вновь догоняет Ивана и пока что не обгоняет его. Заметив это, русский довольно спрашивает: — Тебе весело? — А тебе? — Когда я слышу твой смех. Тоже. «Твое счастье — это моё счастье, — проносятся в голове немца мысли, когда они оба увеличивают скорость и несутся вниз с крутого холма, на который давно успели перейти, — и твой смех — это мой смех, и твоя радость — моя радость. И ещё я хочу делать тебя весёлым всегда, и чтобы ты знал: я всегда с тобой, рядом я или нет.» — А я быстрее! — кричит Россия, и правда оказывается впереди. — Не гони так! — возмущается Людвиг. Они так разгоняются, что затормозить становится довольно проблематично. Германия видит впереди обрыв, переходящий в ещё один спуск, крутой настолько, что даже самые опытные лыжники не рискнули бы сюда соваться. Черт, они же сейчас вылетят и упадут! Ужас сжимает ледяной рукой сердце и с силой сдавливает, заставив немца закашляться. — Россия, нам надо остановиться! — предупреждает Байльшмидт-младший, безуспешно пытаясь хоть что-то сделать. Краем уха он улавливает голос Франции позади себя, но не слышит слов из-за шума ветра. — Успокойся, всё под контролем! — беззаботно смеется Иван. — Сейчас ты увидишь как я… — Стой! Людвиг врезается в него и они оба летят в сугроб, не достав каких-то десяти метров до смертельно опасного склона. Германия вскрикивает от резкой боли в запястье и лодыжке и шипит, а Россия глухо стонет. Теперь слёзы текут уже вовсе не от веселья. Немец лежит на нём, боясь пошевелиться. Ему кажется, что у него что-то сломано. — Людвиг… — бормочет русский и заставляет того посмотреть на себя. — Больно… — Да, да, я знаю, — блондин вцепляется зубами в перчатку, стаскивает её с руки и нежно пытается стереть соленые капли с щек Брагинского. — Тш-ш, всё в порядке. Франция нам поможет. Похоже, я что-то сломал или, по меньшей мере, потянул связки… — Не страшно… — слабо улыбается Россия и вдруг замолкает, заметив, как на опасно близком расстоянии находится лицо Людвига. — Мы поступили немного… безрассудно. Но это было так… хорошо. Ты отлично катаешься. Нужно было только вспомнить. А какие повороты у тебя… Даже я так не умею, если честно. — Иван, что ты говоришь о такой ерунде в подобный момент? Вдруг у тебя серьезная травма? — возмущается Германия, щеки которого краснеют скорее от волнения, чем от морозца. Снег падает на длинные ресницы Брагинского и тот по-милому наивно взирает на своего спасителя, крепче прижавшись к нему. — Холодно? — спрашивает тихо Байльшмидт-младший. — Да. Немного. — Сейчас станет теплее. И он ласково целует русского, со страхом ожидая истерики и непонимания. Однако Иван только расслабляется под ним и нетерпеливо отвечает, здоровой рукой сжав его плечо. После этого маленького жеста согласия немцу делается так хорошо и спокойно, что он выдыхает России в губы и нежно смотрит на него сверху, всё ещё поглаживая пальцами горячую румяную щеку. Поцелуй всегда поцелуй, разве что партнеры могут меняться время от времени; лишь поцелуи остаются юными и свежими, как весенние фиалки. Те самые фиалки, что подарили свой цвет глазам Ивана. Таким родным, в которые хочется глядеть бесконечно. Чтобы время проносилось мимо и этот миг не кончался. Но тогда он перестанет быть мигом… Именно страсть придаёт поцелую сладость; именно любовь делает поцелуй действом. Так говорил Кристиан Нестел Боуви. И как же он, черт подери, прав. Людвиг не отрывается от мягких губ, немного покусывая их и оттягивая. Пожалуй, это можно считать лучшим, что с ним случилось за всю жизнь. «Я не способен на невозможное; я не способен спеть песню, что спеть нельзя… — думает Германия, не отстраняясь от России. — Я не знаю, что ответить на это и не волнуюсь, ведь скоро пойму правила игры. Это так просто. Как вспомнить как кататься на лыжах… Верно, я не способен сделать то, что невозможно сделать; не способен сохранить то, что не хранится долго. Но с ним, с Иваном, я учусь жить мгновением. Ведь это так просто, правда? И конечно же не способен познать непознаваемое; не способен увидеть невидимое. Я никогда не окажусь там, где не должен быть. Да и зачем мне это?» — Вы в порядке? Я же говорил вам остановиться. Чудесный миг разрывает Франция и Людвигу приходится машинально оторваться от сладких губ. Он с некоторым раздражением произносит, шипя от боли: — Помоги лучше. Приведи сюда кого-нибудь. Я чувствую, мы тут задержимся больше, чем на две недели… Едва он произносит эти слова, как Россия тепло ему улыбается и вздыхает, следя за спешно удаляющимся Бонфуа, так бессовестно нарушившим их «уединение». Да, теперь Байльшмидт-младший определенно останется здесь подольше.