Карантин

Ном, Аляска. 1925 Ревущие двадцатые были ложью. Альфред не сразу это понял, но он был способным учеником. Ему никогда особенно не нравились вечеринки; вечно забирался в свою застенчивую раковину, потому как если начинался праздник, настоящий праздник, то появлялся алкоголь. Не из-за алкоголя ему становилась неудобно. Чёрта с два. Он зарабатывал себе на жизнь его нелегальным статусом, изображал идеального мальчика на постер для Вашингтона, а затем возвращался к своим вещам, всё ещё спрятанным на чердаке или отправлялся в «рабочие» поездки в Нью-Йорк. Он процветал от подполья, нелегальной культуры, что желали его люди. Он до последнего эксплуатировал своих коррумпированных политиков, а потом величественно оглядывал полицейских, стучавших в его дверь. — И на каких основаниях, офицер? Потому что со мной живут литовец и итальянец? Тц. Боже, боже. Какой расизм. Почему бы вам не вернуться с орденом? C другой стороны, он являл собой образ молодого американца, достойного называться моделью для подражания. Он не пил. Не посещал вечеринки. Ходил только в ночные клубы, которые не занимались продажей алкоголя. Он путешествовал в Нью-Йорк хотя бы раз в месяц, потому что ему нравилось смотреть на поток иммигрантов с острова Эллис*. В двух словах, он был хорошим мальчиком. Вроде тех, что искренне верил, будто некий мистер Альфонс Капоне действительно был итальянским продавцом мебели. А не тем, кто бросал ухмылки через плечо, когда Торис предупреждал его, что федералы обычно делали второй круг по Филадельфии в надежде собрать доказательства, прежде чем сдаться на несколько месяцев. Он был парнем, воплощавшим в себе ничто иное, как американскую мечту. С ним, не удивительно, что наплыв иммигрантов не уменьшался, даже после того, что случилось с Титаником и ещё менее удивительно, что они прибывали, ожидая улицы, вымощенные золотом. Он был молодым человеком, который на самым деле не был молодым. Он не был мальчишкой с того момента, когда Артур в последний раз держал его спящего на руках, но лицо его было, безусловно, обманчивым, пусть Промышленная революция и увеличила его человеческий возраст до пятнадцати лет. Так что, в теории, он понимал настороженные взгляды, что некоторые родители бросали на него тут и там. — Как… как он дышит? — спросил Альфред, стараясь подойти к ребёнку не старше четырех лет, хнычущим в кровати. Врач мгновенно оттолкнул его обратно, покачав головой. — И правда, как? Альфред печально взглянул на маленького мальчика, лежащего перед ним, постанывающего от лихорадки и не меньше от боли из-за самих стонов. Его шея опухла примерно до диаметра лица, которое само было красным и влажным от пота. — Это заразно, сынок, — предупредил доктор, дергая Альфреда за куртку. — Ты не должен здесь находиться. Живое воплощение американской мечты оторвал взгляд от мальчика и окинул взглядом ряд кроватей. Дети, многие казавшиеся совсем крошками, и рыжеволосая девочка, возможно, двенадцати лет, лежали, свернувшись калачиком в каждой из них, ещё больше прижимались к своим родителям на стульях. Все с опухшим горлом, в той или иной степени похожим на то, что было у первого мальчика. У многих были отвратительного вида поражения по всему телу. «Как будто что-то глубоко засело в них и содрало кожу.» Подумал Альфред. Воспоминания о Великой войне* всё ещё слишком свежие в памяти, вид плоти его солдат, объеденных газом и окопами. Он не мог удержаться от тошноты. — Насколько все плохо? Собравшиеся родители посмотрели вверх. Доктор махнул рукой в сторону двери и Альфред последовал за ним в ледяную, пронизанную январскими ветрами зиму Аляски. Его тут же пронзила дрожь. Он надел капюшон и спрятал руки в карманы, но это не помогло. — Ты не отсюда, не так ли, сынок? Альфред съежился от вежливой нежности обращения, но прикусил язык и покачал головой. — Нет, сэр. — Что ж, ты здесь надолго. — Сэр? — На Ном был наложен карантин. Врач грустно посмотрел на больничные двери. Медленная обволакивающая правда постепенно прояснилась. — Они… — Альфред прикусил губу. -… у вас недостаточно лекарств. Ему не нужно было видеть, как доктор подтвердит его слова, или услышать столь же утвердительный ответ. Ревущие двадцатые ускользали из-под его ног. Каждый доллар, потраченный на то, чтобы тайком провезти контрабандный алкоголь через границу штата, каждая поездка, чтобы увидеть Мэттью и убедиться, что его в равной степени незаконные поставки уменьшились; каждый цент, потраченный на чаевые в баре… — Они умирают… — он чуть не подавился словами. — Они умирают, они… Д-Док… они же просто дети. Они — они умирают…

*****

Как врач и предсказал, Альфреда не выпустили из города. Он мог передвигаться между небольшими населенными пунктами, расположенными вблизи Нома, но это было лучшее, что ему позволялось. Как оказалось, Доктор Кёртис Велч был единственным врачом для всех общин. Аляске было далеко до штата и золотая лихорадка полностью окончилась в этих местах. Стоя перед единственной в Номе больницей на двадцать четыре койки, на лютом морозе, он не мог с уверенностью сказать, что больше приводило его в ужас: то, что он не смог распознать разрастающуюся эпидемию, или тот факт, что теперь, когда он уже здесь держал за руку девочку, пока её отец хоронил её младшего братика, его тело по-прежнему отказывалась признавать это. Если бы наличие болезни не было доведено до его сведения федералам, он бы никогда не заметил. — Чёрт… Американская мечта процветала, дети умерли. Это было жестоко и несправедливо, но предпринять было нечего. По крайней мере, он был не единственным наблюдателем. Был ещё мужчина с двумя лайками, не имея возможности что-либо предпринять, он смотрел через окно. — Можете присмотреть за ними минутку? Ном был небольшим городком; даже к незнакомцам был невероятный уровень доверия. Альфред моргнул, прежде чем тупо ткнул себя пальцем в грудь, не понимая, почему кто-то станет доверять новичку. — Всего минуту. Мне… Мне нужно увидеть доктора… — Дока Уэлча там нет, — пробормотал Альфред. — Только медсестры. В чертах лица мужчины отразилась грусть. — Иди. Они хорошо ведут себя с незнакомцами? Он получил кивок в ответ и улыбнулся, подошёл к лайкам и присел, стягивая перчатку, чтобы предложить руку, чтобы те понюхали. — Тогда ладно. Иди. Когда меньшая из двух лаек уткнулась носом в его голую руку, незнакомец кивнул и вошёл внутрь, правда, перед этим задержав дыхание. — Похоже, вы застряли со мной, мальчики. Улыбаясь сверху вниз собакам, он надел обратно перчатку, поправил шарф, как показывал ему Иван, и пододвинулся, чтобы почесать хаски, который ткнулся в него носом. — О, хороший мальчик… Так прошли минуты и первый хаски заработал себе хорошее поглаживание животика. Второй и больший из двух? Альфред предложил ему свою руку в перчатке, продолжая поглаживать животик первой. — Давай же, мальчик, я не кусаюсь. Он не кусался, а вот собака - да.

*****

Обманешь раз — позор тебе. Обманешь дважды — позор мне. Так гласит выражение. И всё же два дня спустя Альфред упал на колени, прижимая укушенную руку к груди. — Старая глупая псина. Понятия не имеешь, с кем связался? Что ж, я большая шишка у себя в краях. Единственная причина, по которой он не решался высунув руку, была в том, что владельца собаки не было нигде видно. В голове пятнадцатилетнего, если собака достаточно натренированна, чтобы ждать снаружи у магазин или дома своего хозяина, она должна уметь быть милой и заводить друзей. Так что была протянута та же рука, без синяков и царапин. Первый укус был ничем иным, как грубым предупреждением. В этот раз, Альфред раскрыл ладонь и отвёл её подальше от морды собаки, чтобы та смогла обнюхать ее. Его глаза были на одном уровне с псом. Раздался низкий рык, но он шикнул на беднягу. — Тебе не о чем беспокоиться. Я, может быть, и с федералами, но я тоже человек. Я здесь, чтобы позаботиться о мальчиках и девочках. Тише, парень, иди сюда. Вот так. Второй укус уже не был предупреждением и прорвал бы кожу, если бы хозяин вдруг не окрикнул чертову псину.

*****

Прошла неделя и Альфред снова оказался в крошечной больнице, где по-прежнему отсутствовал единственный врач. Вместо этого он занялся медсестрами. Благодаря красноречию и очаровательной, истинно американской, сладкой, как яблочный пирог, улыбке, они не могли долго устоять. Сегодня кровати были заняты, как и всегда, но появились три заметные различия. Первое заключалась в том, что мальчик ближе к двери, потерял способность говорить. Его мать прильнула к отцу, тихо всхлипывая, пока его отец сидел бледный, как призрак. Мужчины и женщины переживают горе по-разному; это было нечто, что Альфред выучил много лет назад и заново выучил во время Великой войны. Второе изменение было в одной из медсестер — она продолжала почёсывать свою шею. Альфред не решился указать на повязку на тыльной стороне ее шеи, что, без сомнений, скрывала назревающий порез. — Ты выглядишь одиноким. — Он сел на край кровати подростка. — С тобой все Джейк*? Вчера в этой постели лежала маленькая девочка. Это было третье и последнее изменение; сегодня здесь сидел четырнадцатилетний мальчик с густыми черными волосами и испуганным глазами. — Откуда вы узнали мое имя? Альфред моргнул. Итак, оказалось, что сленг Сухого закона и джаза не пришёлся тут к месту. Это не так уж и шокировало. Когда он только приехал и не знал, что нужно отучаться от манеры речи, к которой привык в Нью-Йорке и Филадельфии, все взрослые лишь смотрели на него изумленно и безнадежно. — … Мне просто повезло..... Неа, это такое выражение на востоке страны. Где твои мама или папа? Джейк проигнорировал вопрос и взглянул на левую руку Альфреда. Тот стянул перчатки, как только его руки согрелись от тепла помещения. Вместо перчатки, его левая рука лежала в наспех завернутых обрывках плохо выстиранной ткани. — Тебе больно… За что? — Тебе кто-нибудь говорил, что «Бог любит троицу»? — Джейк кивнул. — Это ложь.

***

Для справки, ни четвёртый, ни пятый разы не были удачными.

***

Он уже давно изучил местность города. Дыхнув тёплым воздухом на свои оголённые руки, которые теперь были покрыты трещинами и погрубели от холода — этот чертов пёс удрал с одной из его перчаток, а носить только одну не имело смысла — Альфред посильнее пнул деревянную дверь, чтобы разломать собравшийся внизу лёд. — М-можно в-воспользоваться… т-телеграфом? По иронии судьбы, с прибытием американской мечтой, в этой дыре посреди Аляске теперь было два мистера Джонса. — Конечно можно. — Н-на восток? Да? И в-в К-Канаду тоже? Альфред протиснулся в относительно теплый офис, отряхиваясь от снега. Мистер Джонс сказал ему подождать, пока тот не согреется достаточно, чтобы правильно говорить, и спросил, кому и что нужно телеграфировать. — М-моему брату в Торонто, моему бизнес-партнеру в Нью-Йорке и ещё одному коллеге в Филадельфию. Можете? Одно и то же сообщение для каждого из них, только на разный адрес и получателя. Сначала он дал нью-йоркский адрес и начал: — Это Альфонсу, от Альфредо. … Не спрашивайте об именах, договорились? Хорошо. Тогда поехали. «Занят. Точка. Бизнес продолжится. Точка. Держись подальше от неприятностей. Точка…»

*****

Ревущие двадцатые — ложь. Ревущие двадцатые были ложью. Ревущие двадцатые всегда будут ложью. Ревущие двадцатые — ложь. Не было ничего гламурного в провале технологий. Мать-природу нельзя подкупить деньгами, заработанных Альфредом от его нелегальной Империи. Дети умирали, и в первый раз за пять лет он чувствовал себя виноватым. Доктор Уэлч зашил его левую руку, и он с трудом мог усидеть на месте, пока проходило тестирование на наличие эпидемии, которое затем последовало. — Нельзя быть слишком уверенным, сынок. Представь, если бы ты инфицировал руку, пока был в больнице. О чем ты думал, подходя так близко к заражённым детям? — Я хотел, чтобы они улыбнулись. Ещё один раз, прежде чем умрут. Он никогда не простит себя за то, что принял судьбу. — Им повезло, что мы наткнулись на такого талантливого рассказчика. Желудок Альфреда сжался и потребовал медовухи, что Торис всегда делал, или те более крепкие напитки, от которых он держался подальше. Что-угодно, лишь бы остановить внезапный поток воспоминаний о молодой колонии, заползавшей на колени Артура для историй на ночь или чтения Шекспира. Душевные раны лишь сильнее заныли. Артур не так давно навестил его. Торис обнаружил оловянного солдатика, которого он стащил из той темной комнате, которую, как казалось, позабыл. — Я учился у лучших. — Мм. Блестящим рассказчиком, но ужасен в принятии решений. Чья собака напала на тебя? Он слегка пожал плечами и подавил в себе желание выдрать швы. — Не знаю. Глупая псина не даёт мне погладить его.

*****

Ветер, жаливший его щёки, вызвал непроизвольные слезы, но никто не осмеливался оторвать глаза от темноты, обволакивающей город. Кто-нибудь, хоть кто-нибудь, пожалуйста. Все молились об одном, даже атеисты. Голова и сердце Альфреда колотились сильно и быстро, с момента его разговора с доктором Велчем дни назад, когда тот зашивал ему руку. — Вы можете достать ещё лекарства? — Мы могли бы… — Что это значит, черт возьми? — Слишком холодно. Двигатели и крылья замерзают на крою территории. Мы не можем полагаться на машины или самолеты. Нам нужно чудо из плоти и крови.

*****

Они были так близки.

*****

— Не… ээ… неукр… неукрат… — Неукротимый, — предположил Альфред, доедая хот дог с горчицей. Никто не стал спорить. Дети редко боялись его. Ну, американские дети, по крайней мере. Как будто бы они знали, что ему можно доверять, знали свою нацию и даже если это было не так, он прекрасно ладил с детьми. — Это означает, что его невозможно или очень, очень трудно преодолеть. Дети перед ним — старшая сестра и младший брат с темными волосами и в очках — кивнули и снова посмотрели вперёд. Сестра скользнула рукой по гравировки в металле. — Дух, — продолжила она и посмотрела на Альфреда. — Как привидение? Он покачал головой. — Знаете, кто такие чирлидеры? — Они кивнули. — Вот такой дух. Поддерживающие команду или причину. Давай. Что написано дальше? Медленно, но верно, маленькая девочка смогла закончить чтение. Альфред рассеянно задумался, где их родители, но в конце концов, тяжело дыша, появилась их няня подросткового возраста. — Вау, шестьсот миль? Это много! Няня взглянула на Альфреда, пытаясь понять, был ли он педофилом или нет, но она тоже расслабились и попытались передать детям теплые крендели, покрытые солью. От крендельков отказались. Вместо этого, дети кинулись вверх на не очень высокий камень, словно бы пытались взобраться на горы и ледники. — Остерегайтесь разбитых бутылок из-под пива! — крикнул он им вслед, улыбаясь. — Сфотографируй! Сфотографируй! — Поднимиииииииии меня! Сисси, я не достаточно большой! — Сфотографируй! Няня нащупала одноразовый фотоаппарат, но иначе не могла ничем помочь детям в их дальнейшем восхождении от камня к бронзе, блестящей от масла бесчисленных руки из-за множества поглаживаний, десятилетия за десятилетиями. Прежде чем она успела объявить, что она не может, Альфред шагнул вперед. — Я могу поднять их. Не возражаете? Как только разрешение было получено, он тремя скачками забрался на камень и менее чем за десять секунд очутился рядом с детьми, смеясь вместе с ними, пока поднимал каждого из них к памятнику. — Подождите, подождите. Дайте я отойду. Вы оба не двигаться — держитесь за него! Вот так. Раз, два — подождите, у меня даже нет камеры! Подобное случилось с Альфредом уже не в первый раз. Нет, далеко не в первый. Он специально не искал памятник, но иногда, когда оказывался в Центральном парке, неподалеку от Детского Музея, не мог не посетить его. Он прогулялся, чтобы дети успели уйти, перед тем как забраться на камень снова, тихо вздохнув. Как и многие до него, он протянул руку над темными деталями из бронзы к блестящим пятнам на кончиках ушей и хвостов; местам, за которые так часто держатся дети. Наконец, он скользнул левой рукой в открытую пасть и ухмыльнулся. — Да, именно так. Не можешь укусить меня теперь, а? Никто не услышит его дразнящий тон. Никто не поймет благодарный смешок, когда он ласково назовёт статую «чёртой псиной». Он был последним, кто поймет волну облегчения, когда лай ездовых собак разорвал тишину зараженной чумой ночи Аляски. Все остальные умерли.