Когда она спит

Клетка с Венди, подгоняемая легким ветром, легонько раскачивалась туда-сюда, будто пела ей колыбельную. И Дарлинг внемала этой природной песне, в которой и нежный шелест нависающих пальм, и журчание волшебного озера, под гладью которого русалки совершали последние приготовления ко сну — расчесывали гребнями длинные волосы и ложились среди водрослей и камней, под мирно проплывающими рыбами. Сегодня ей будут сниться русалки — Питер уверен в этом на все сто. На ночь глядя, когда флейта затихла, костер потух, а мальчишки разбежались спать и видеть сны о потерянных родителях, он вывел Венди на прогулку к берегу. Она вся сияла, так ей не терпелось увидеть русалок. Он говорил ей, что оставляет её одну, наедине с ними, но сам прятался в кустах, попутно угрожая тем, что если она убежит — ей не поздоровится. Но она никогда не убегала. Снимала тапочки, бегала по теплому песку и чуть приподнимала ночнушку, когда входила по колено в холодную воду. Она улыбалась. Он порой награждал её такими мгновениями радости, когда даже ему чаша всех перенесенных ею страданий казалось переполненной. Он её вознаграждал, а она дарила ему свой смех, совсем не подозревая об этом. Этот смех не был похож на тот, который он обычно слышал от мальчишек — мальчишки смеялись неотесанно и грубо, поддерживая ужасные затеи Пэна, а Венди — осторожно и приглушенно, будто её смех в тот же момент мог превратиться в такие же тихие слёзы. Так и произошло. Она запнулась об камень и упала на колени, поранив их. Питер услышал осторожное хныканье, которое Венди пыталась сдержать. Ей было стыдно за свою слабость, она затравленно оглядывалась вокруг, боясь, что вот-вот выскочит Пэн и опять скажет ей что-нибудь неприятное. Такое уже бывало. Питер не мог сдержаться и выскочил из кустов, подтрунивая над Венди. Он сам не понимал, что происходило с ним в те минуты — просыпалась знакомая детская жестокость, вспоминались все те игры с мальчишками, заканчивающиеся нешуточными травмами. Он знал, как следовало бы обращаться с Венди, но постоянно хотел ей причинить ещё больше боли, потому что любовался ею и тогда, когда она дерзила ему, когда превращалась из маленькой леди в строптивую девочку, когда в ней играла такая невозможно детская дерзость, смешная и необузданная, ни капельки не похожая на «взрослую мудрость». А чего больше всего не хотел Пэн? Правильно, увидеть в себе самом или в ком-то этой взрослости. Но в этот раз Венди молча обозлилась на Питера. Она сама попросила отвести её обратно, не встречаясь с ним взглядом. И он согласился — впервые так просто, не хватая её грубо за локти, не заставляя остаться с ним. Он отвел её в клетку. Когда ночь уже вползала темными красками в Неверлэнд, съедала его до конца вместе с потускневшими звёздами на небе, Питер выходил из своего убежища и открывал клетку Венди снова, пока она мирно спала. Конечно, она не знала, что он сейчас собирается сделать, и он никогда не позволит ей этого узнать. Это — его прихоть, его странная слабость, то, о чем не знал даже Феликс, почти что тенью следовавший за Пэном. Никто не должен знать. Он взял её на руки, наблюдая за тем, как её теплое дыхание шевелило локоны, небрежно упавшие ей на лицо. И эта белая ночная рубашка, слишком белая для этого черного места непривычно бросалась в глаза, затуманивая разум. Но ноги несут его, ведомые желанием хозяина — скорей прийти туда, пока она не проснулась.

***

Он пришел на руках с Венди туда, где была приготовленная кровать с чистой простыней и пуховым одеялом, куда сразу же опустил её, спящую, а она даже не сопротивлялась, всё так же продолжая крепко спать — она была точь-в-точь как ребенок, который даже не заметил, что заснул на диване, а потом каким-то чудодейственным образом оказался в кровати. Правда, клетка была намного хуже того же самого дивана. Кровать была большая для Венди, занимавшей чуть меньше её половины. Здесь уместился бы и второй человек, которым и стал усевшийся рядом Пэн. Веки у спящей Венди на это наглое движение даже не задрожали, она не силилась проснуться, а даже улыбнулась. О да, ей снились русалки, и она — была одной из них. Ещё вчера она брала на абордаж встречающиеся в шумном море корабли, руководя бандой пиратов. Вчера — капитан Дарлинг, сегодня — Венди-русалочка с несчастной судьбой как в сказках у Андерсена, а завтра... завтра она могла бы стать лесной феей! Она сидит на большом камне и размышляет: о светящем диске луны среди кучки тучных облаков, о трепещущем озере под ногами и о том, что она бы тоже хотела оказаться на суше. Это озеро — настоящая клетка. Оно бьет и ранит прибивными волнами, не давая открытым ранам успокоения — пена с силой врывается внутрь, шипя и царапаясь. Жестокая, непокорная вода трепещет над ней, а там, вдалеке, так красиво, так светло, и лунная дорожка на песке ведет куда-то вдаль. Питер дотронулся пальцами до её лба, смахивая волосы на подушку. Она видит тень и дергается. А эта тень так похожа на него. Настолько, что ей хочется зажмуриться и проснуться, но она ныряет под воду. Тыльной стороной ладони он прошелся по её побледневшим веснушкам, усыпавшие собою её нос и щёки. Кажется, ещё пару ночей назад они были ярче, и их было больше. Ей так не хватает света. Но она видит, как он стоит над водой и смотрит, ища её взглядом. Ей страшно всплывать наружу. Он никогда бы не позволил ей узнать, что бывали такие ночи, когда он просто любовался ею. Он и самому бы себе никогда бы не признался, что любовался. Было проще думать о том, что он держит Венди в клетке для выгоды, угрожая тем, что убьет её братьев — оправдать всё этим было так просто. Все верили в это: он сам, Феликс и Венди. Но не было никакой выгоды, не считая редких исключений и удачно подвернувшихся случаев. Был лишь остров вечной молодости, вечных, не увядающих детей, жестоких и сломленных, но веселых и верящих. И была Венди — совсем не похожая на них, но с такой же верой в большом, не тронутом невзгодами сердце. Мог ли он удержаться от соблазна, когда Тень увидела среди тысячи других лондонских детей девочку, сидящую у окна и вглядывающуюся в звёзды? Он смотрел её сны и следил за ней, не за двумя братьями, сны которых были тусклее и печальнее. Мог ли он не запятнать её своим ужасом, не напугать тем, что заберет её братьев? Не мог. Он уже тогда знал, что заберет только её, просчитал, что Венди сделает всё возможное, чтобы защитить братьев вместе с Бэлфайером. Он знал и то, что Бэлфайер пожертвует собой, но Венди не удержится от того, чтобы спасти его. Это была давно просчитанная ловушка, ведь он знал Венди намного лучше, чем знала она саму себя. И Питер всегда открывал её с новых сторон, когда подсматривал за её снами, даже не посылая свой образ в её сны. Она создавала его сама. Он опустился ниже и легонько сжал её шею, нащупывая беспокойный стук, усиливающийся с каждой секундой. Ей становилось тяжело дышать под водой. Она захлебывалась, вспоминая свежий воздух на суше, но не могла всплыть. Он стоял и смотрел, будто был виновником всего произошедшего, хотя даже не дотронулся до неё пальцем. Он ухмылялся. Но тут же Пэн начал действовать резко. Рука с шеи соскользнула и вцепилась в волосы, пока не притянула за голову к себе, ближе. Он больше не мог выдерживать этого напряжения в кончиках пальцев, которое возникало каждую ночь. Он всё приближался, пока не запустил свою замызганную руку, не похожую на её светлые локоны, туда, внутрь, под бурлящую воду и не достал её за волосы, вытаскивая на берег. Она не сопротивлялась, лишь часто-часто дышала, даже не благодаря за спасение. Но было ли это спасением? Немедля Питер склонился ещё ниже, впервые осматривая её лицо так близко. Оно не было не тронуто ни шрамами, ни морщинами, ни царапинами, она была как чистый холст, который так хотелось испортить — чуть стереть невинность, добавить страха. Слишком хороша и безмятежна, с почти полноценным детством, полным любви, игрушек и заботы. Она так и требовала того, чтоб ей отомстили за то украденное детство, какого не было ни у Пэна, ни у мальчишек. Даже сейчас она счастлива, ведь у неё всё равно есть, к кому возвращаться, к братьям, она верит и надеется, что ей удастся освободиться из плена. Но он не позволит ей, ни за что на свете. Он заберет у неё всё до конца — семью, детство, сны и мечты, он покажет ей, что можно лишиться всего. Но последним и заключающим ингредиентом в этом должен стать первый поцелуй. Пэн коснулся своими сухими губами до её теплых и мягких губ. Первый и последний поцелуй со вкусом теплого молока, тающее настоящее детство на губах. Он украл её. Навсегда. Забрал у неё то, за что она ещё могла зацепиться, из-за чего ещё могла спастись — он безропотно украл у неё первую любовь, не оставив ей больше ни грамма. Первое время она даже не будет понимать, что с ней произошло, будет жить так, как ей и жилось. Но потом, он знал, он верил в это, она станет немного меняться — станет боязливей и нелюдимей, пока в её сердце окончательно не поселится страх, и в одну из ночей Венди проснется, увидев над собой следящего за ней Пэна или даже завтра снова встретит его в своей клетке, не зная о том, что произошло.

***

Проснувшись поутру в клетке, Венди обнаружила у себя на шее кулон, которого у неё вчера ещё точно не было. Она открыла его, и в нем лежала прядь волос, её волос, а под прядью деревянная поверхность округлого кулона. На ней было выцарапано лишь одно слово: «Птичка». Питер, сидевший внизу, под клеткой, всё смотрел вверх, пока не перехватил взгляд её перепуганных глаз. Тогда он достал свою флейту из потрепанного кармана и, всё ещё смотря вверх, начал играть на флейте что-то, отдаленно напоминающее высокий голосок вечной птицы, летающей по всему Неверлэнду и оповещающей всех о том, что утро настало. Но это была немного другая песнь, грустная и бесконечная, не о свободе и радости, а о птичке, навсегда запертой в своей клетке, которой не дано воспарить снова. Венди со всей силой дернула за кулон, пытаясь сорвать его с шеи. Но кулон явно был заколдован, он просто не поддался её движениям, потому что есть что-то, что навеки оставляет отпечаток на тебе. Она дотронулась до своих губ, а Питер только улыбнулся. Теперь она принадлежит ему.