Тяжелый снег

Снег падал с высоких небес, опускаясь чем-то незримым, простым и совершенно одиноким. На горизонте виднеется хребет острых гор, словно неподвижная стена белого холода. За спиной лес, такой же далекий и припорошенный снегом. А во дворе дождь из белых хлопьев, мелькающих перед глазами, оседающих на разгоряченную кожу, тающих на последних мгновениях своего безликого существования. И он в самом центре, окутанный вихрем этого великолепия. Замедленный, едва стремящийся нарушить этот покой. Иной. Снежинки замирали в темных прядях, затаивались и растекались мягкой влагой по светлой коже почти незримыми скольжениями, охватывая тонкие черты и собираясь между губ простой водой. А иглы продолжали смертоносный путь, вонзаясь в цель и затихая под его размытым взглядом. Он видел их полет, он чувствовал всю силу, забывая в подобные моменты обо всем, что окружало этот тихий уголок. Уединение. Забуза наблюдал за ним с самого утра, забыв про собственные планы и желание остаться в одиночестве. Его влекло на улицу под эти большие и тяжелые хлопья, как и влекло в одно единственное место, где Хаку оттачивал свое неумолимое мастерство. Наблюдать за юношей было чем-то особенным, личным и не до конца объяснимым, но Забуза не пытался искать разгадку своим потаенным желаниям – он и так все прекрасно понимал. С момента их первой встречи утекло много воды, а сердце только недавно отдало глухой болью, разрушая построенную иллюзию равнодушия. Глаза больше не смотрели с интересом, теперь они ласкали вожделенным взглядом, пропитывая кожу колким ощущением чего-то странного. Прикосновений стало меньше, как если бы Забуза верил, что Хаку все поймет без лишних объяснений. Слова сквозили холодом и отчуждением, а в голове стучало от самообмана и нелепой правды. Но опознать все это, уличить себя и заклеймить последним словом… Нет, он не был к этому готов. Но все его нутро, его сознание – тянулись к юноше в попытке отыскать в его глазах ответ. В груди горело от желания касаться, ласкать губами чужой рот и обладать на пике самых сильных ощущений. Но разве мог он позволить себе испортить это чистоту? Опорочить невинность, которая была запаяна внутри хрупкого тела и укрыта под тонкими веками? Все это было диким, почти недосягаемым и омерзительно прекрасным, порабощая каждой мыслью, которая врастала в самое сердце. Забуза медленно сгорал, сжирая себя изнутри и болея незримой болезнью. И в самые острые моменты осознания хотелось раскрыться, признаться в неуместных чувствах, но гордость и злость на самого себя крушили все ростки, затаптывая их обратно в душевную почву. Сегодня он тоже наблюдал, но несколько иначе, почти в открытую следя за каждым взмахом тонких кистей, которые давно заледенели под каплями истающего снега. И Хаку вдруг остановился. Он замер, расправил плечи и обернулся, ловя безумный взгляд Забузы, который не успел укрыться или просто отвернуться. Чему-то улыбнувшись и спрятав свое смертельное оружие, он медленно приблизился к мужчине, протягивая руки раскрытыми ладонями. - Все хорошо, Забуза-сан? – губы юноши снова изогнулись в улыбке, которая затронула и взгляд больших невинных глаз. - Конечно, Хаку, – мужчина поймал его ладони и крепко сжал, впервые за последнее время не боясь открытых им прикосновений. – Зайдем в дом. - Хорошо, я сделаю вам чай, – Хаку мягко сжал большие ладони и отпустил их, желая скрыться в глубине дома от тяжелого взгляда. - Не нужно, – прикрыв глаза, словно мысленно решаясь на ответственный шаг, Забуза вновь поймал руки юноши, уводя его в свою комнату. – Побудь со мной. - Забуза-сан, вы что-то задумали? Ваши глаза… - Мои глаза? – мужчина напрягся всем телом, пытаясь унять разбушевавшееся сердце, которое сошло с ума в желании пробиться через глухую стену. - Смотрят иначе, – прошептал юноша, заглядывая в его лицо с интересом и толикой страха, поднимающегося откуда-то из глубин его мутного сознания. – Что я должен сделать, Забуза-сан? - Замолчать, – выдохнул мужчина, боясь тех пут, которые раскидывались от каждого оттенка мягкого, по-девичьи звонкого голоса. – Не говори ни слова. - Забуза-сан… И он сорвался. Набросился на юношу, придавливая того к полу своим тяжелым и наполовину обнаженным телом. Их взгляды встретились, и Хаку понял, прочел в глазах мужчины каждую эмоцию, что оказалось странным и неожиданно приятным. Забуза переместился, заставил юношу раздвинуть ноги, чтобы легко устроиться по центру, и замер, рассматривая тонкие черты на слишком нежном личике, которое вдруг стало розоветь, тем самым выдав все, что было на уме у каждого из них. Слова боялись вырваться наружу, боялись разрушить ощущение покоя, которое едва ли было им знакомо. Забуза наклонился, поймал внутри себя ростки сомнений и все же не сдержался, касаясь мягких губ своими. В ответ его обняли давно изученные руки, прижали чуть сильнее и обнадежили, давая доступ ко всему, что так манило с самого начала. И он поддался, проникая языком в горячий рот, лаская плечи, грудь, спускаясь к бедрам, которые тисками зажимали его с двух сторон. В груди горело, обжигало разбуженным желанием, которое нашло свой отклик. А Хаку вдруг переменился, раскрылся с новой стороны, раскалывая безликую маску, за которой прятались сокровенные чувства. Он растворился в ощущениях, позволив касаться себя иначе, чем и воспользовался сам, одаривая мужчину трепетом, надрывным шепотом и беспрерывными движениями неловких ласк. Ему впервые довелось раскрыться, поделиться чувствами и ощущениями, что развязало ему руки, толкая в самый центр разбушевавшегося пламя. И это послужило новому началу. Забуза взял свое, растаптывая ту невинность, которую он сам боготворил. Но сожалений не было, как и печали по тому образу простого мальчика, который был с ним столько времени, стараясь быть поддержкой и щитом. Сейчас все изменилось, позволило им выбрать новый путь и Хаку принял это, как принимал и все другое, хотя ведь мог остановить… С небес по-прежнему спускался белый снег, окутывал их неприметный дом и обещал защиту, когда они отправятся на новое задание. И близость, тепло горячих губ и боль от незнакомых действий – дарили веру в собственные силы. Но все же… Снег опускался неумолимой тяжестью, которая ложилась больным осадком на раскрытую душу, словно клеймя и предостерегая их в последний раз.