Эпилог
1 апреля 2017 г., 18:33
Я заглянула в глаза исчезающей Лори. Она бледнела и растворялась предо мной. Ее взгляд говорил многое, но самым ярким для меня было сожаление, ведь, как теперь стало ясно, мы будем порознь. В конце концов, хоть как тесно не прижимала бабушку к себе, я потеряла даже ее призрачный силуэт и осталась одна в пестром вихре потерянной жизни. Картинки разных лет мелькали перед моим взором, и вскоре я вспомнила все, кроме тех пяти-шести годов раннего детства, которые на протяжении всего существования оставались для меня покрытыми туманом и пылью. Когда волна воспоминаний немного схлынула, я на пару мгновений потеряла себя. Мое сознание попало в какой-то вакуум, со внешней стороны в него доносились посторонние звуки, но они были настолько приглушенными, что разобрать их не было ни малейшей возможности. Не чувствуя никакого контроля над собой, но четко ощущая, как теряю связь с чем-то очень важным, я закричала. И хоть сама не слышала собственного голоса, — как бывало в кошмарах, когда просила о помощи, но вместо крика из горла вырывался только тихий-тихий писк, —
вокруг все загрохотало, будто разбился и рассыпался по железному полотну огромный кусок стекла.
Я дернулась. Мое тело наполнялось огромной силой, я чувствовала такую полноту в себе, как если бы обрела руки и ноги, возможность слышать, видеть и говорить одновременно, прежде их не имея (эти ощущения нельзя ни с чем сравнить так, чтобы по своей мощи им не уступали никакие другие). Я обрела себя настоящую, реальную, живую. Это было началом.
Отойдя от первых впечатлений: взрывных, кружащих голову и вызывающих невероятное потрясение, — я начала различать окружающие звуки. В голове, да и по всему телу, раздавался гул четко ощущаемого бьющегося сердца. Где-то по левую сторону от меня пищал какой-то прибор в такт моему пульсу. Надежда осторожно зашевелилась внутри, боясь, что эти позабытые — и настолько приятные сейчас — ощущения, всего лишь мираж или галлюцинация. Невдалеке слышалось размеренное «тик-так», и, хоть глаз еще не раскрывала, только по логике, что вряд ли уж часы являются повседневными атрибутами загробной жизни, можно было догадаться, что я не умерла.
Я попыталась открыть глаза, но это оказалось не так-то просто. Веки были будто онемевшими, они никак не хотели поддаваться моим действиям. Тогда попробовала пошевелить руками, но результат был таким же — ничего не получалось. Все же, через какой-то длиннющий длинный промежуток времени я обрела небольшой контроль над своими «передними» конечностями — у меня немного зашевелились пальцы. Такой радости еще, наверное, никогда не испытывала, но и ни одна самая тяжелая и длительная тренировка так не выматывала, как попытки совладать над трясущимися от малейшего напряжения частями тела. Добившись крошечных успехов, я заснула.
Удивительно (или нет?), но по пробуждении поднять веки было гораздо легче, что я почти сразу и сделала. В глаза ударил такой яркий, слепящий свет, что мне не оставалось ничего другого, как зажмуриться и постараться отвернуться, но шея не реагировала совсем и после минимального напряжения заныла так, что я мгновенно пожалела об этой попытке. Если бы могла, скомкала бы, наверное, всю постель под собой, пытаясь скрыться от этой противной боли. Но она не утихала, и меня отвлекло только то, что по прошествии какого-то неопределенного промежутка времени послышался шум и хлопок закрывающейся двери, частая дробь маленьких каблучков, и вскоре я почувствовала, как меня накрыла чья-то тень.
Глаза больше не слепило, и пред моим взором завис свисающий с белого нагрудного кармашка бейджик: «София. Медсестра». Девушка, может около двадцати семи лет, бросила быстрый взгляд на мое лицо, снова посмотрела туда же, куда и раньше — за мою спину, — и замерла. Расширенные от изумления серо-голубые глаза уставились на меня, а потом она визгливо закричала и молниеносно исчезла из поля зрения. Напуганная такой реакцией я снова зажмурилась, но вскоре услышала, как София возвращается.
— А… эм… Вы меня слышите? — выдавила она из себя.
Я открыла глаза и посмотрела на ее шокированную физиономию. Девушка определенно не знала, что ей со мной делать, поэтому я попыталась разомкнуть челюсти, но, конечно, тиски, сжимавшие подвижную часть черепа, даже не собирались разжиматься. Медсестра ждала, но я не могла и слова выдавить. В конце концов, вместо своего голоса и четкого и ясного «да», услышала жуткое низкое хриплое мычание.
— Так, так, … — она назвала какую-то фразу на непонятном мне языке. — Подождите. Ваш врач сейчас будет здесь. Он все… — и снова неразборчивое иностранное слово.
Девушка удалилась и, хотя одиночество составляло мне компанию недолго, в принципе, за этот короткий промежуток времени у меня получилось немного разобраться в сложившейся ситуации.
«Что мы имеем на данный час?» — как говорил ведущий на одной из утренних программ новостей, которую мы смотрели пару раз с Мишей.
1. Я очнулась. Почему я была без сознания — неизвестно.
2. Где я? Скорее всего, в больнице.
3. Почему после смерти я оказалась в больнице? Тоже неизвестно.
А, и да, у меня еще вагон вопросов относительно всей этой ерунды. Я же вроде умерла, нет? Тогда почему снова чувствую себя настолько живой?Ну почему я даже скончаться нормально не могу?! В комнату, в которой я находилась, ворвался мужчина — высокий, с проседью в каштановых волосах и в белом больничном халате — и застыл над моей постелью с явным изумлением на лице. — Она пришла… — и опять непонятные слова мешали мне понять речь этих людей. — Ах, это чудо! Девочка, Анфиса, ты меня понимаешь? — с восторгом кричал он. В ответ я издала тот же ужасающий меня звук, что и пару минут назад. Врач приблизился ко мне, потрогал лицо, помассировал область челюстей и надавил на подбородок. Почувствовала пару грамм свободы и попыталась сказать что-нибудь, но, хоть и это звучало не так пугающе, как прежде, все же я бы предпочла никогда такого не слышать. — Ясно, ясно, — он почесал подбородок и заходил по комнате. — Ты меня слышишь, осознаешь, понимаешь, что я говорю? Так, так… Сейчас… уснуть, а после к тебе придут… — его речь была приправлена нерусскими словами и, как мне показалось, это не было способом выставить себя каким-то крутым. Он, как и медсестра София, похоже, совсем не задумывался об этом. Мужчина ушел («радостно ускакал» было бы правильнее сказать), оставив меня в таком же онемевшем и еще более потерянном состоянии. Что он имел в виду, крича: «Это чудо»? Что его, блин, так обрадовало?! От происходящего вокруг я начинала злиться. Ничего не понимая, так и лежала, смотря в потолок и пытаясь хоть немного разобраться: что я здесь делаю? Но в голову ничего не приходило. В моем мозгу роились миллион вопросов и сомнений, а какие-то неизвестные ранее воспоминания потихоньку выплывали на поверхность, чтобы я могла их увидеть. И увидела. Только, хоть и чувствовала принадлежность к этим кадрам из памяти, они были похожи на давно позабытый любимый фильм в интерпретации других, совершенно незнакомых мне актеров. Первым, что я увидела, была трава. Ярко-зеленая, покрытая росой и блестящая на солнце. Я протягиваю руки и глажу нежные травинки, а потом меня подхватывают под мышки, и я лечу над этим зеленым покрывалом, оно щекочет мне живот и ноги. Я визжу и хохочу, а рядом кто-то заливается таким же звонким, но гораздо более звучным смехом. Вода. Кристальной чистоты ручеек стелется через луг и журчит, протекая по каменистому дну. Меня обнимают за плечи, я опираюсь на чью-то мягкую грудь, а светло-русые в мелкую «кудряшку» волосы своими легкими прикосновениями заставляют мурашки бегать по моей шее. Мы сидим на нагретых солнцем камнях несколько часов, в течение которых успевают сгуститься ночные тени, открывая свет маленьких ярких звезд. Я чувствую себя защищенной и в полной безопасности, как будто родная мама нежно прижимает меня к себе. Кошмар. Во сне я играю с кукольным домиком, как вдруг куклы, до сей поры мирно пьющие чай за миниатюрным столиком, вырастают до гигантских размеров, их лица искажаются и превращаются в жуткие рожи, они начинают следовать за мной и пытаются поймать. Я со всей мочи бегу куда глаза глядят, но в один момент впереди вырастает стена, а обернувшись, вижу как еще одна бетонная плита закрывает меня внутрь. Пытаясь выскочить обратно, слышу, как куклы смеются и говорят, что так надо. Подчиняться им я не намерена! Но все же, в последнюю секунду, мне удается вылететь из закрывающихся стен и проснуться. Я вскакиваю на влажной от пота постели и маленькими кулачками вытираю выступившие от дурного видения слезы. Хриплое частое дыхание, жуткий страх и боязнь того, что это повторится снова. Я не хочу оставаться запертой там — в своем сознании, — но в следующий раз не избегаю этой участи. Дальнейшее погружение в воспоминания и исходящие от них устрашающие выводы прерывают крики из далека, грохот и отзвук подошв туфель от пола — сюда кто-то бежит. Я не вижу входа в комнату, но замечаю шевеление неподалеку. Люди — двое — осторожно приближаются к моему ложу и склоняются надо мной. — Анфиса! — шепотом выдыхает женщина с худым лицом, бледно-серыми глазами и копной светло-русых кудрявых волос. Она смотрит на меня с такими восторгом и нежностью, которые, после молчания и непонимания, наверняка выраженного в моих очах, сменяются болью — режущей и нестерпимой. — Ты меня не узнаешь? В моей голове будто что-то взорвалось. Я ее узнала. Узнала по голосу, этому мягкому голосу, что казался знакомым с забытых детских лет. Он меня утешал, когда мне было плохо, порою что-то рассказывал и это он в последние недели моей жизни просил: «Живи, живи! Пожалуйста, живи!» Это была она, этот голос принадлежал ей, и это она — самый родной мне человек на свете. — Мама, — прохрипела я, приложив огромные усилия, чтобы произнести это такое простое слово. В голове пронеслись воспоминания, которые своим приходом сотрясли меня, как от удара током. Я вспомнила детство, маму, как она пыталась поймать меня, когда я убегала по какому-то длинному коридору полному людей, как она играла со мной и учила готовить яблочный пирог. Она заплакала, а следом и я. Тепло быстро разливалось по телу вместе с заполнявшим мой мозг осознанием, что мама рядом. Тут к маме подошел мужчина с нереально яркими зелеными глазами, которые сразу цепляли внимание, и, крепко прижав к себе, зарылся ей в волосы, пряча непрошеные слезы. Эти глаза! Я их помню! Ведь это они смотрели на меня со смехом, когда я вылезла из зарослей малины, вся перепачканная ее соком, это в них всегда находила нужное мне утешение и поддержку! Этот высокий мужчина в деловом костюме и с коротко стриженными черными волосами, необычно-прекрасными глазами и таким мягким взглядом был моим отцом! Это были мои родители, мои родители! Совсем другие. И вместе с воспоминаниями проснулась моя горячая любовь к ним. Слезы непрерывно стекали по вискам и намочили всю подушку, хоть мама и пыталась утереть этот поток соленой воды. Но сейчас никто не мог справиться с собой, со своими чувствами и мыслями. Мы все рыдали, и причины у всех были разные. — Анфиса-а-а… — прокричала мама и захлебнулась плачем. Не могу сказать, сколько прошло времени, когда мы чуть успокоились и смогли более-менее спокойно смотреть друг на друга. Родители принесли стулья и присели возле постели. Не сводя с меня глаз, они тяжело вздыхали, порой кто-нибудь вскакивал с сиденья, ходил по палате, а после садился обратно и хватал меня за руку, крепко сжимая в своих ладонях мои пальцы. Я пыталась отвечать что-нибудь на их причитания, но из горла вырывались только жуткие сиплые хрипы. Родителей же, похоже, это не пугало. Они все так же нежно глядели на меня, и стало понятно, что они тянут время, боясь начать разговор. — Анфиса, — выдохнул отец и придвинулся ближе. — Мы понимаем, что надо тебе все объяснить, но не знаем с чего начать, а так же мы без понятия, что ты знаешь и помнишь. Я постараюсь сейчас все рассказать, но не серчай, если что-то упущу или не разъясню. Ты можешь говорить? — Хы-ы… Дхы-ы… — язык почти не шевелился, а голос сразу садился, не давая нормально отвечать. — Ладно, я попробую меньше тебя тревожить вопросами. Только ответь для начала, что ты помнишь последним? — Ло-ох-хири… Лори. — Лори? Эм, хорошо. Так. Давай начнем. Сегодня тринадцатое число седьмого месяца, то есть тринадцатое июля 2024 года, — он говорил медленно, позволяя мне вникнуть в каждое словечко и повергая мое сознание в шок. Какого года?! — Восемь лет назад, двенадцатого мая 2016-го, когда тебе было шесть лет, ты не проснулась. Мама пошла будить тебя, чтобы отвезти в детский сад. Обычно ты сама вставала, поэтому мы удивились, что ты не идешь, и зашли в твою комнату только минут за пятнадцать до выхода. Мы думали: просто утомилась за прошедший день, ведь почти все время в садике вы репетировали какой-то номер на утренник, и ты уснула еще по дороге домой. Но мама тебя не разбудила, у нее не получилось, и она позвала меня. Мы начали волноваться. Тогда я сделал так, как всегда будил тебя по выходным: включил музыку и начал тебя щекотать. Никакой реакции. Ты не просыпалась, не отзывалась, и мы вызвали скорую помощь. Врачи приехали и забрали тебя в больницу, а там нам сказали… — Ваша дочь в коме. Причина непонятна, — прервала его мама, как робот проговорив эти слова. Ее глаза были будто стеклянными. Я молча продолжала слушать и пыталась незаметно прочистить горло. — Да, именно так, — папа вздохнул. — Шли месяцы, а ты не приходила в себя. Но была одна странность — порою ты будто слышала нас, реагировала, могла пробормотать что-то неразборчивое, пошевелить пальцами рук. Если бы не это, мы бы, наверное, перестали надеяться на благополучный исход. Но вскоре нам сказали, что прошло слишком много времени (тогда миновал уже год) и здесь нам не помогут. Мы стали рассматривать варианты, куда нас могут принять, но ни одно учреждение не было согласно на такое. Мы отправились за границу. Это было очень тяжело — переправить тебя сюда, но нам помогло то, что ты, к счастью, сама была способна дышать. Здесь тебя взяли, приготовили все, что было надо и обеспечили должный уход. Мы с мамой работали (наши профессии здесь более востребованы), выучили язык, оплачивали лечение. — Все-таки, — заговорила мама дрожащим голосом, — хорошо, что мы приехали сюда. Медицина здесь более развита, современные технологии и препараты… Ты могла не очнуться вовсе или на всю жизнь остаться инвалидом. Может, ты бы нас вообще не понимала… — на щеках мамы блеснули скатившиеся из глаз слезы. — Да и пока мы не можем сказать, как ты будешь двигаться и взаимодействовать со своим телом. Но не бойся! — поспешила она меня заверить. — Быстро восстановиться не получится, но, в любом случае, мы с папой тебя не бросим. Даже если ты не встанешь с постели… — Зачем ты ее пугаешь? — перебил отец. — Она не должна зря думать, что вскоре соскочит с кровати и побежит играть! Восемь лет — это слишком большой срок… — Но мы должны надеяться! Мы и дальше будем оплачивать лечение здесь, и, я уверен, врачи поставят тебя на ноги. Благодаря развитой медицине и технологиям, которые сейчас используют, ты очнулась, а это один из главных шагов. — Да, ты прав, — кивнула мама. — Мы будем верить, что все наладится и ты восстановишься, — она сделала короткую паузу. — Мы не рассказали кое-что еще. Когда тебя сюда привезли, по идее ты должна была пойти в школу. Но, конечно, об этом не было и разговора, пока твой врач не спросил у нас разрешения опробовать его идею и попытаться обучать тебя, пока ты в коме. — Он сказал, что ты, похоже, можешь нас слышать, даже если не всегда такое и бывает. Но небольшой контакт есть, и он хочет попробовать чуть переделать школьную программу, что-то посчитать, а потом, в определенные дни и часы, зачитывать тебе материал. Мы раздобыли все, что было нужно: списки, учебники, книги, — а потом нашли человека, который специально в течении восьми лет читал тебе материалы школьных годов и понемногу обучал местному языку: зачитывал по несколько раз слово и перевод, грамматические правила, — чтобы по пробуждению (если таковое будет) ты могла понимать окружающих. Мама или я, когда оставались здесь, тоже что-нибудь тебе читали или рассказывали. Врач сказал, что не помешало бы тебе слышать родительские голоса. Я, честно сказать, в это не верил, и общалась с тобой в основном мама. Но теперь мы можем узнать, получилось ли у нас обучить тебя. Наверное, пока всё… Он замолчал, а я лежала со слезами на глазах и глядела в потолок. Кома? Я пролежала в коме восемь лет? Но как же… — Нхре-ет! П-п-пожалхкстра. Дхы, ия вхзри-идела-а… — говорить было сложно, голос садился, невозможно хрипел, а я хотела сказать лишь, что тоже видела такие приколы в интернете, мол представьте, что все с вами сейчас происходящее — лишь сон, а потом в один момент вы проснетесь и окажется, что все это время лежали в коме. Но это же только шутка! Такого не может быть в реальной жизни! — Кре прхазвд-д-да… Мне не хотелось в это верить. И, в тоже время, ничего опровергнуть я не в силах. Я уже сама поняла, что их слова не ложь, а самая кристально-чистая действительность. В возрасте шести лет я впала в кому, оказалась запертой в своем собственном сознании. Прошло восемь лет, значит мне сейчас где-то четырнадцать, но в коме… во сне… в другой жизни я прожила до семнадцати (еще прибавить к этому год существования призраком). Время там текло быстрее, я полностью погрузилась в выдуманную своим же мозгом реальность, а из этого мира поглощала знания. А может, мне сейчас все это снится? Пожалуйста! Не могло же такое и вправду произойти! Ну, а как тогда объяснить те года, которые я не помнила, такое онемевшее состояние тела, мамин голос, шедший откуда-то издалека, и некоторые события в той жизни, которые иногда казались нереальными и невозможными (даже Сеню с Лори взять — не самые обычные персонажи)? Да! Я пролежала восемь лет в коме и все (все!) кто случился до моего пробуждения: это и Лори, и дедушка, и Крис, и мама с папой, а так же Олька, Игорь, Тема, Андрей, Сэм, — все они мне приснились. Но я, наверное, в это никогда не смогу поверить. Ища доводы за мысль о том, что все происходящее сейчас — неправда, я сразу находила им опровержение, и горькая реальность все сильнее сжимала горло. Родители не понимали истинной причины боли, выраженной в моих глазах. Возможно, они думали, что я так расстроилась из-за потерянных восьми лет… Плевала я на эти года! Как можно смириться с мыслью, что все те люди, которых ты любил как родных восемь лет — плод твоего воображения и больше ты их точно никогда не увидишь, разве что случайно встретишь в одном из коротких ночных сновидений?! Отчаяние накрыло меня с головой. Уже было за полночь, когда родители уехали. Они желали остаться, но врач, который прекрасно понял, что как бы нам не хотелось расставаться, лучше эту ночь провести по отдельности и привести свои мысли в порядок, выпроводил маму с папой, а сам остался ненадолго со мной. Он рассказывал о системе, по которой меня обучали, и про препараты, что помогли выйти из состояния комы. Я не очень хорошо его понимала, но все же большая часть слов имела для меня смысл, а это означает успех. После он позвал незнакомую медсестру, они помыли меня, переложили, прежде сменив постельное белье, и, сказав, чтобы я постаралась покрепче (только не до комы!) уснуть, покинули палату.***
Минуло почти полгода, когда, в результате приема новейших лекарств, множества процедур и каждодневного массажа всех членов моего тела, я смогла сесть в коляску и понемногу самостоятельно передвигаться, хоть и быстро утомляясь. Наверное, я проспала больше четырех месяцев из пяти с половиной, прожитых в этой жизни. Но мой уважаемый доктор поощряет покой и говорит, что во многом мое быстрое восстановление происходит благодаря здоровому сну. За это время, пока я полноценно отдыхаю, произошло два события, о которых, думаю, стоит упомянуть. На следующий день после чудесного пробуждения меня увезли на каталке на массаж и пару процедур, что проходили в большой просторной комнате с натяжным потолком. И пока я лежала на спине и чувствовала, как мое тело оживает, а кровь быстрее бежит по венам, успела разглядеть в хорошо отражающем потолке себя. Но как же эта девушка, которой была я, отличалась от другой, в привычной мне оболочке! Собранные в просвечивающую шапочку волосы были определенно не рыжими, а светло-русыми и кудрявыми (в этом я убедилась позже), как у матери! А о таких глазах можно было только мечтать! Папины чудесные зеленые глаза! Я была красавицей, как бы нескромно это звучало. Но что еще можно было ожидать? Рыжих волос у меня точно быть не могло, ведь после, всего за полмесяца, меня посетила вся близкая родня — почти все черноволосые, немного блондинов, но ни одного рыжего родственника. Почему во сне… другой жизни (не могу называть это сном) я выдумала себе такой образ — рыжая-голубоглазая — не знаю. Возможно, в детстве мне очень нравился такой цвет волос или сам цвет, ведь оранжевый имеет столько прекрасных оттенков (во время заката, например, количество этих самых оттенков зашкаливает, а еще они и меняются с невероятной скоростью). Второе событие, думаю, по степени шока, который оно вызвало, можно сравнить с первым. Это произошло где-то в конце августа. Я сидела на кровати, мягкие подушки подпирали спину, а на подставке, железной конструкции протянутой через мою постель, расположилась раскрытая потрепанная книжечка в мягкой обложке сдержанных тонов. Увлеченная чтением, не сразу поняла, что кто-то вошел, но, заслышав выразительный кашель, подняла взгляд. Передо мной стоял… Ник? Высокий сутулый шатен, парень лет до двадцати, в длинной красной рубашке в клетку и рваных джинсах стоял и глядел на меня, не сводя глаз. Улыбка расползлась по его лицу «от уха до уха», он восторженно подпрыгнул на месте и подлетел ко мне. — Анфиса! Ты меня помнишь? Старше, крепче, выше, но это был определенно Ник! И я сразу поняла, почему не чувствовала ничего к такому красавчику раньше. Как-то я говорила Кэтти, девочке с синими волосами, что он мне как брат, так он им и был. Никита был моим старшим братом, чей образ я пронесла в свою другую жизнь. Мне вспомнился момент, как мы играли в догонялки на даче, он за что-то обиделся на меня и столкнул в речку, а потом долго-долго извинялся и пытался согреть. Ник наклонился и с силой сжал меня в объятиях, заметив узнавание в глазах. Я в ответ лишь начала плакать. — Эй, эй! Ну ты чего? — брат отодвинулся и с тревогой посмотрел на меня. — Не надо плакать! Я же тебя не обижу, — и он снова обнял меня чересчур крепко. Я уткнулась Никите в грудь, тихонько всхлипывая, а он с умильной улыбкой поглаживал мои кудрявые волосы. — Прости, что не приехал раньше, — дрожащим голосом заговорил брат. — Родители тебе не говорили? Наша команда (я занимаюсь танцами) одержала победу на международном уровне и мы отправились в тур по городам. Шел первый день, когда чуть ли не задыхающаяся от радости мама позвонила и сказала, что ты очнулась. У меня крышу снесло, как и у всей нашей семейки! Ведь тебя все уже навестили, да? И ведь не поленились смотаться на пару дней в другую страну! Ну, а я правда не мог уехать. Да и просто не хотелось подводить команду. Поэтому я так задержался и попросил родителей тебе пока обо мне не говорить, вдруг все равно не помнишь. Зачем томить тебя ожиданием возвращения непутевого братца? Эх, прости, — протараторил Ник, и я почувствовала, как на макушку мне упали слезы, скатившиеся с его щек. — Я тебя очень люблю, сестренка, и не знаю, как пережил столько лет без тебя, — прошептал он, заставив этими словами меня снова разрыдаться. — Значит ты танцуешь? — чуть погодя прошептала я. — В моем… сне ты тоже хорошо танцевал, — он с интересом посмотрел на меня, и я, давясь слезами, еле проговаривая слова, беспрестанно хрипя, рассказала ему всё. Никита меня внимательно слушал, задавал вопросы, помогал пить принесенную им же воду, когда в горле пересыхало, а под конец сказал, что у меня богатая фантазия, хоть книгу пиши. Взамен выслушала его, узнала как они жили до и во время моей комы. Рассказ Ника пестрел подробностями, позволяя мне в голове выстраивать четкие картинки событий. В принципе, я быстро восстановила пропущенные восемь лет. За эти самые года я прожила еще одну жизнь: яркую, насыщенную и незабываемую, — которая точно не исчезнет из моей памяти и не потеряется в ее глубинах. А в этой, второй жизни, у меня есть большая семья и крепкая опора и защита — старший брат. И я ни о чем не жалею.
