На первом свидании не целуюсь!

Здесь всегда звучит музыка. Не обязательно народная, а встречается и что-то иностранное, то и дело появляются трели флейты, нежные скрипки вторят ей порой, а иногда и неспешные переливы арфы поднимаются над всем этим великолепием, превращая его в еще более нечто особенное, своим золотом украшая все мелодии и делая их то по-особенному мягкими и такими, что именно радуют слух, заставляя закрыть глаза от удовольствия и мычать, словно пытаясь подпевать. Все-таки что бы ни говорили про Россию, музыку он не просто любит. Жить без нее не может. Умеет отличить хороших и плохих композиторов. Но в данный момент звучание кажется Людвигу незнакомым, поэтому он и зашел, чтобы тоже немного понаслаждаться и не умереть от скуки. Италия пропал куда-то по своим делам, Япония был на совещании со своим боссом, так что особо вариантов с кем проводить время у Германии не было. Точнее, было. Но только такой влюбленный человек как Байльшмидт-младший может заявиться домой без приглашения и конкретной цели. Яркое и теплое лето в самом разгаре. Людвигу нравится сад Ивана, которым тот окружил свой дом. И там, и тут растут огромные кусты сирени с длинными ветвями, распространяя удушающий, но такой сладкий аромат, что немец не удерживается и, наклонив голову, втягивает носом приятный запах, от которого немного кружится голова. Он идет на звуки музыки, наблюдая за цветущей вишней и грушей, представляя, какие у них, должно быть, вкусные плоды, раз уж Брагинский ухаживает за ними сам, не подпуская никого. Каждое деревце у него здоровое, крепкое и сильное, тут и там стоят ящики и тазы, в которые уже не умещаются все богатства этого места. Интересно, куда Ивану девать потом все это? А может он сам и съедает. Германия присаживается на скамью под сенью деревьев и расслабленно вытягивает ноги вперед, радуясь солнечному дню. До чего же здесь уютно… Щебечут неугомонные птицы, свежий ветерок раздувает тюлевые занавески с рисунком в виде золотых полосок и они вырываются наружу прямо за карниз, практически прозрачные, похожие на волшебные струи воздуха. Из окна на втором этаже как раз и льется та самая мелодия, такая, от которой хочется замечтаться и улететь далеко-далеко, подальше от всех проблем и неприятностей. Людвиг с легкой улыбкой смотрит на то самое окно, вдыхая аромат сирени, окружающих цветов и травы, которая здесь изумрудно-зеленая, сочная, высокая. Благодатная земля, хороший ей хозяин достался. «Мне так нравится бывать у него, — думает немец, срывая с ближайшей ветки грушу и откусывая её. Оттуда сразу же потек сок, такой сладкий и прохладный, что Германия с довольным хмыканьем кивает головой. — У него тихо, спокойно. Летом он перебирается сюда, на дачу, из своей резиденции. А я до того завален делами, что и на такое времени нет. Целый год безвылазно провожу в Берлине. Мне нравится моя столица. Но не слишком ли я занятой? Может, стоит хоть раз в жизни стукнуть кулаком об стол Шефа и отказаться работать? Вечно меня посещают подобные мысли именно здесь. Как-то я рассказал об этом Ивану, ха… Он рассмеялся. Он всегда смеется надо мной. А я всё не пойму причины. Я даже не полностью понимаю, какие отношения между нами сейчас.» Людвиг вспоминает лучезарную улыбку русского. Его ярко-лиловые глаза, которые в минуты восторга, необыкновенного восхищения, начинают сверкать. Именно такими они становятся каждый раз, когда немец дарит ему на день рождения подарки или вообще смотрит на него, если они беседуют. Должно быть, Брагинский тоже понимает, что между ними что-то происходит. Германии трудно описать свои чувства, когда Иван рядом. От этого… перехватывает дыхание, появляется странная радость, а когда русский как бы случайно задевает его руку, Байльшмидт-младший глядит на него, казалось бы, с каким-то зловещим упреком, но оба они прекрасно знают, что этот взор имеет некое подобие предупреждения. Людвигу бы не хотелось при всех заваливать Россию на стол и… От этой мысли он одергивает себя, призывая, наконец, перестать думать об этом и быть серьезнее. Немец хмурится и продолжает обгладывать аппетитную грушу, однако улыбается внутренне, пусть этого никто и не видит. Иван необыкновенно красивый и это замечает только Германия. И почему его все так боятся? Он высокий и сильный, с немного растрепанными светлыми волосами и аметистовыми глазами, которые не похожи ни на что другое. Только у них такой удивительный оттенок, только в них можно увидеть веселье и грусть одновременно. И такое милое смущение, краснеющие щеки и виноватый вид, из-за которого русский моментально теряет свою грозность. Его безумно хочется обнять, уткнуться носом в шею и не отпускать. Слышать биение его сердца и шептать ему на ухо такие словечки, от которых он бы краснел еще больше, еще сильнее бы прижимался к немцу и, быть может, даже отвечал ему. Иван умеет быть непокорным и дерзким, если захочет. А его губы наверняка давно впитали в себя сладость груш и яблок, что растут здесь. Людвиг с трудом удерживается от того, чтобы не утонуть в мечтах совсем. Наверняка Россия еще не знает, что он здесь… Или знает? — И давно ты тут сидишь? Этот голос, в котором смешалась насмешка с какой-то участливостью, отрывает немца от размышлений. Он поднимает голову и видит довольное лицо Ивана в окне, который машет ему и снова смеется. Германия откашливается, скрещивает ноги и невозмутимым тоном отвечает: — А тебе что-то не нравится? — Не-е-ет, — тянет медленно Брагинский. — Можешь даже съесть все груши, я не обижусь. — Сделал одолжение, — фыркает Байльшмидт-младший. — Они слишком вкусные, чтобы есть их одному. Русский понимает намек и уголки его рта поднимаются выше. — Хочешь, чтобы я к тебе спустился? — уточняет он. — Я этого не говорил, — водит пальцем из стороны в сторону тот. — Ты намекнул! — улыбка Ивана делается шире. И хитрее. — Зовешь на свидание? — Никого я не зову! — возмущается Людвиг, едва удержав желание расхохотаться. — И вообще… Это место напоминает мне Блэкберн в Ланкашире. — Ну вот… Да ладно тебе, Байльшмидт, — Россия берет откуда-то сочную желтую грушу и кусает её. Тонкая сладкая струйка стекает по его подбородку. — Даже Италия проговорился, что ты — любитель видео для взрослых. Много сливаешь? — Сейчас я завяжу твой грязный язык узлом, — обещает блондин, мысленно проклиная болтливого Феличиано. — Попробуй, — смеется Брагинский, причмокнув влажными от сока губами. — Только это… Я на первом свидании не целуюсь. — А в остальных случаях ты проделываешь это со всем, что движется, — ехидно произносит Людвиг и шевелит бровями. — Сам зайдешь или мне придется спускаться? — русский делает вид, что не слышит насмешки, однако в фиалковых глазах загорается недобрый огонек. Германия пожимает плечами и неспешно идет к входной двери, словно бы его это нисколько не заботит. А как только он скрывается из поля зрения России, то достигает её почти в пару рывков. Пышный благоухающий сад давным-давно перестал его интересовать. *** Когда он заходит в комнату, Брагинский в позе морской звезды отлеживается на кровати, явно делая вид что спит. Должно быть, рассчитывал таким образом соблазнить Людвига. Но тот решает повременить с решительными действиями. — Эй, я тебе яблок принес, — бурчит немец, бросая спелый ярко-красный с желтыми вкраплениями плод на постель. Остальное же он вынимает из карманов, оставляя на столе. Только он заканчивает с этим, что-то напевая под нос, как слышит рядом приглушенный стон и шуршание. — О-о, Германия… Людвиг только теперь замечает, где находится правая рука Ивана и вновь откашливается, стараясь скрыть алеющие щеки. — Ты отвратителен, — смеется Байльшмидт-младший. — У русских это в порядке вещей — заниматься рукоблудством при гостях? — Нет, только при тебе, — мурлыкает тот, переворачиваясь на живот и хитро смотря на немца. Он вытаскивает ладонь из штанов и показывает Людвигу. — Видишь? Ничего. Я пошутил, а ты смущаешься как девчонка, ей-богу. — А мне что-то подсказывает, что нет, — голос Германии дрожит и что-то эхом отдается у низу живота, скручивается практически до боли. Сладостной боли. Надо же, он настолько коварен, что возбудил одной только шуточкой про самоудовлетворение. Иван поднимается с кровати и медленно движется к Байльшмидту-младшему. А в глазах все те же огоньки, к которым примешалась жадная похоть. Он подмигивает и прижимается к немцу почти вплотную, потираясь бедрами о заметный бугорок в штанах. — Тш-ш… — он некоторое время любуется лицом Людвига, а затем притягивает его к себе за воротник рубашки для страстного поцелуя. Он не дает Германии опомниться, жадно кусая его губы до крови и слизывая выступившие маленькие красные капельки. От таких действий сердце блондина начинает колотиться о грудную клетку вдвое быстрее и он так же яро, нетерпеливо отвечает русскому, обнимая его за шею и иногда зарываясь пальцами в мягкие льняные волосы. Иван целуется безумно хорошо, настолько хорошо, что только одно это обстоятельство может заставить Людвига кончить. Губы у Брагинского мягкие, а вкус у них оказался именно таким, каким его представлял немец. Сладкий, как здешние груши и яблоки. На них даже остался сок и Германия с удовольствием перехватывает инициативу, действуя еще более стремительно, чувствуя как кружится голова и напряжение внутри нарастает с каждой секундой. Их не волнует абсолютно ничто. Не волнует то, что сюда ненароком может зайти Литва или Эстония. Не волнует то, что еще недавно они оба хотели быть только товарищами и союзниками. Теперь это неважно. — Я не хочу быть твоим другом… — шепчет Иван, подталкивая Людвига к кровати. — А кем ты хочешь быть? — спрашивает хрипло Байльшмидт-младший, отвечая на короткие поцелуи и падая на мягкие подушки. — Твоим любовником, — жарко бормочет Брагинский, устраиваясь сверху и начиная покрывать влажными поцелуями шею немца и буквально срывая в животном нетерпении пуговицы на его одежде. Людвиг млеет от его прикосновений, выгибается ему навстречу, подставляясь под ласки. В такие моменты Россия резко преображается из веселого и беззаботного в почти безумного, охваченного страстью зверя, который непременно получит то, что ему хочется. Однако Германия решает поступить иначе. Он хочет не сопротивляться. До поры-до времени. Иван прикусывает мочку его уха и, опаляя его жарким дыханием, произносит: — Я уже давно хотел этого. — А я еще больше, — немец уже сам льнет к его губам, пытаясь расстегнуть пальто. В тот момент его рука случайно задевает напрягшийся в штанах член Брагинского. Тело русского прошибает крупная дрожь и он хватается за Людвига, глядя на него своими потемневшими фиалковыми глазами. Байльшмидт-младший исследует его рот языком, а пальцы, наконец, расправляются с застежкой ненужной верхней одежды и он срывает её с России, не заботясь о том, в каком состоянии она будет потом. Пальто улетает куда-то в угол комнаты и немец касается тела Ивана, которое почему-то кажется ему необыкновенно хрупким сейчас. — А-ах, Людвиг… — Брагинский стонет ему в губы, горячие прикосновения настигают везде, пальцы сжимают затвердевшие от возбуждения соски. «Он такой мягкий… — проносится в голове Германии мысль. — У него совсем другая кожа. Должно быть, никто долгое время не трогал его так, как делаю это я.» — Тебе нравится, Иван? — Байльшмидт-младший ставит смачный засос над левой ключицей русского и покрывает его грудь поцелуями. Россия с громким стоном взлохмачивает зализанные назад волосы любовника и те падают ему на глаза. Людвиг распаляется куда быстрее, играясь с сосками, с пошлым звуком выпуская их из плена жаркого рта, с силой кусая и дуя на крошечную ранку от зубов. — М-м, Германия… Ты… — иных слов и не нужно. Брагинский полностью расслаблен в его объятиях, отдавшись ощущениям. Он дрожит, до крови закусив губу и шумно дыша. — Если не нравится, я перестану… — Байльшмидт-младший мучает его, лаская, находя особые эрогенные зоны, заставляя Россию выгибаться дугой и бормотать что-то в приступе мольбы. Он горячий, горячий настолько, что Людвиг даже боится обжечься, но все равно покрывает каждый сантиметр этой восхитительной мягкой кожи влажными поцелуями и мелкими укусами, от которых Иван уже вскрикивает. Не стонет. Вскрикивает. — Нет… Не останавливайся… А-ах, больше… — Брагинский метается под Германией, вспотевший, с закрытыми глазами, комкая простыни и гладя немца по светлым взъерошенным волосам. — О-о, Россия… Людвиг возвращается к его лицу и вновь целует, на этот раз как можно нежнее и в то же время стараясь раздразнить русского. Иван отбрасывает к своему пальто рубашку Байльшмидта-младшего и водит руками уже по его телу, сильному, красивому, любуясь им и не веря в то, что теперь это всё принадлежит ему. Только ему. Германия стискивает зубы, когда пальцы России медленно достигают самого интересного и пытаются расстегнуть ремень на его брюках. Под веками плавится темнота, когда немец целует русского в шею и слизывает с виска капельки пота. Кажется, что так хорошо еще не было никому из них. Ласки, такие упоительные, дарящие неземное наслаждение, от которого хочется забыть обо всем. — Германия… Иван приспускает с него штаны и осторожно касается рукой возбужденного члена, который уже давно сочится смазкой. Людвиг еще более нетерпеливо стаскивает зеленые брюки с Брагинского и обхватывает ладонью его орган, так, что Россия утыкается носом ему в шею и глухо стонет, проводит кончиками пальцев по спине, сжимает его ягодицы, вдавливая его в себя, ближе, еще ближе, чтобы ни миллиметра не оставалось между телами. Целует подбородок, уголки губ, открывает рот, принимая горячий язык Людвига, и стонет жалобно, когда он начинает двигаться вперед. Его напряженный живот, прижимающий член Ивана к его собс­твенному животу и члену немца, короткие толчки бедрами, назад-вперед, а еще вверх-вниз —и от каждого русского словно продергивает от кончиков пальцев до затылка электрическим раз­рядом. — О-о, Германия-я-я… — исступленно стонет он, ощущая скорое приближение разрядки. — Россия… — Людвиг тяжело дышит, не сводя затуманенного взгляда с фиалковых глаз Брагинского. — Ты хочешь..? — Будет больно… — бормочет Иван и вновь вздрагивает в объятиях немца. — Он такой большой… Наверное, больше, чем у меня… — Нет, не будет, — шепчет ласково Германия и целует любовника в ухо. — Доверься мне… Он приставляет ко рту русского два пальца и тот долго смачивает их слюной, подобострастно смотря на Байльшмидта-младшего. Он слегка покусывает шершавую кожу и прогибается в спине, когда рука Людвига вновь начинает двигаться на его члене. Наконец, немец медленно вводит влажные пальцы и двигает ими в России, растягивая его. Он задевает ту самую точку и Иван вздрагивает, жмется к нему, кусая губы. — Я больше не могу… — стонет Германия, убирая пальцы, и головка члена медленно входит в Брагинского. От резкой боли он вскрикивает и сжимается, разом напрягаясь. — Больно… — Иван не выдерживает и сдавленно всхлипывает, а по его щекам текут слезы. — Нет, Германия… Больно… Нет… — Тебе нужно расслабиться, — Байльшмидт-младший аккуратно стирает соленые капли с лица русского. — Я не могу..! — и вновь вскрик. Россию трясет и он так напряжен, что Людвиг немного пугается. Он нежно, насколько может, обнимает его и ласково целует в шею. — Тебе не будет так больно, если ты расслабишься, — мягко уговаривает он Ивана. — Пожалуйста. Я не хочу тебя насиловать… Брагинский снова всхлипывает и кивает со слабой улыбкой сквозь слезы. Германия старается двигаться осторожно, но страсть, затуманившая голову, не дает ему быть сдержанным. Он легко кусает русского за ухо и проникает в него полностью. Россия выдыхает и крепче вцепляется в скомканные простыни. Его первый, тихий стон наслаждения окончательно срывает крышу Людвигу. — Прости… — шепчет он и начинает с силой вбиваться в податливое тело, вдавливая его в матрац. — А-ах, Германия… — Иван начинает помогать ему, двигая бедрами. — Я твой… Я весь твой… Если ты хочешь… Если только хочешь… Немец с утробным рычанием переворачивает его на спину и, нависнув над ним, снова входит, уже легко и быстро. Одной рукой он крепче сжимает руку России, а вторую кладет на его член, совершая быстрые движения. — Иван… — он наклоняется и целует его в шею. — Я… Я хочу кончить… — Брагинский глядит на него мутными аметистовыми глазами. — Давай кончим вместе, Россия… Последние несколько сильных толчков и сумасшедший оргазм накрывает обоих. Что-то горячее заполняет Ивана и он содрогается, выгибается, стонет, кончая в ладонь любовника. Перед глазами мерцают сотни вспышек и через несколько секунд тело обмякает. Людвиг валится на русского, обнимая его и нежно целуя в губы. — Это было… прекрасно… — Россия восстанавливает дыхание, глядя на немца. Растрепанные светлые волосы, прилипшие ко лбу, делают его невероятно красивым. Что уж говорить о небесно-голубых очах, устремленных на Ивана и сильных рук, которые гладят его по голове. Они забираются под одеяло, прижавшись друг к другу. — А ты говорил, что на первом свидании не целуешься, — усмехается Людвиг. — Для тебя сделал исключение, — счастливо смеется Брагинский и прикрывает веки.