Концепция хаоса

Ламаник ненавидел, когда кто-то звал его Диппером. Но иррационально, с ядовитой и холодной, словно льды бездны, улыбкой каждый раз зачёсывал волосы назад — чтобы все видели его идиотское родимое пятно. Чтобы у него был повод ненавидеть всех этих тупых, полуразумных животных одного с ним биологического вида. Ламаник ненавидел неряшливость и одежду для бедных, так популярную в их мире — все эти футболки, джинсы, бейсболки и дешёвые пластмассовые украшения в виде колец или браслетов. Она унижала его тем, что приравнивала к окружающим, делала из него такого же серого и подверженного гипнотическому эффекту информационных сетей, делала из него часть массы. Ламаник носил строгие костюмы, подогнанные по фигуре, изящные шейные платки и был учтив, как английский денди. Что, правда, не отменяло его привычки вкладывать в свои слова и интонации двойной, а то и тройной смысл, который принижал достоинства окружающих его людей и постоянно их оскорблял. Ламаник никого не считал равным себе, и единственным человеком, который стоял с ним на пьедестале великолепия и возвышался вместе с ним над тупой массой, была его сестра-близнец Мейбл. Он мог бы ненавидеть и её, но сложно ненавидеть человека с лицом, которое ты каждый день видишь в зеркале, который знает все твои мысли и который способен заканчивать за тебя предложения и понимать тебя без слов. Ламаник знал, чего хочет от жизни, и давил, ломал всё вокруг, продавливал свои мысли и решения, строил образ слащавого мальчика, который нравится всем, чтобы позже — чтобы позже раздавить их и уничтожить, растоптать их мечты и заставить ползать перед ним на коленях. О, они, эти тупые полуразумные животные, будут ползать перед ним не из страха, а из любви. Они будут наслаждаться своим скотским рабским положением, они будут ждать его благосклонной улыбки и ласковых слов, они будут глотки рвать тем, на кого ткнёт пальчиком Ламаник. Не скоро, да, но первый кирпичик заложен, и их с Мейбл шоу телепатических близнецов уже распространяется и набирает популярность — пока что только в штате Орегон. Ламаник Пайнс шёл к цели чёткими, выверенными шагами, имел в голове и на бумаге поэтапный план по возвышению над серой массой, и получил в свои руки потрясающий магический дневник с шестипалой рукой на обложке и цифрой два в каком-то провинциальном городишке. Чёрт возьми, Ламаник и Мейбл Пайнсы уже были лучшими и не нуждались ни в ком, кроме как в друг друге. Метаясь по просторной гримёрке, Ламаник в ярости сжимал кулаки и еле сдерживал себя от того, чтобы вцепиться в волосы (его тщательно уложенная причёска стоила ему 40 минут утреннего времени). Он понятия не имел, откуда в его мире и вселенной вдруг взялся этот… этот Диппер, чёрт его дери, ПАЙНС. Диппер Пайнс был просто собранием всего того, что он так искренне ненавидел в этом мире. Он был рохлей и мямлей, часто заикался и голос его ломался так, что хотелось разбить ему лицо, взять его за шею и долбить лбом о стену, гримёрный стол и просто о любую твёрдую и плоскую поверхность. Диппер Пайнс носил дешёвые кроссовки за 2.99 $ и одну и ту же футболку на протяжении всего того времени, что оказался в этом варианте реальности. Диппер, чёрт его дери, Пайнс, носил тупую кепку с рисунком сосны, смотрел на него испуганными оленьими глазами и краснел, когда кто-то пытался рассмотреть на его лбу самую яркую его примету. Он позволял называть себя Диппером. Никто даже не догадывался, что у него есть другое имя, и даже его раздражающе яркая и тупоумная сестра Мейбл звала двойника этим прозвищем и совершенно не понимала, в какую она попала ситуацию, вцепившись в его сестру и лопоча что-то о настоящих близнецах и о том, что она всегда знала о своих альфа-генах. Диппер его не просто раздражал — он бесил его самим своим фактом существования. Но он не мог, просто не мог сопротивляться, когда Диппер, смотря на него испуганными глазами, весь дрожа, всё-таки начинал спорить с ним, говорить что-то о человеколюбии и о том, что так нельзя, что надо быть добрым и пушистым, как его чокнутая Мейбс, вязать свитера и быть такой же тупой и поддающейся внушению личностью. Он не мог сопротивляться, когда Диппер хватал его за рукав (он ненавидел это), сжимал кулаки и кусал губы, настаивал на своём, прикасался к нему — стоило только взглянуть ему в лицо. На своё лицо. Лицо, которое словно говорило ему — я хочу, чтобы ты сломал меня, подчинил себе, я хочу быть твоей собственностью, я хочу, чтобы ты унизил и трахнул меня на этом грёбаном гримировочном столе, пока я буду биться головой о зеркало и кричать твоё имя, Ла-ма-ник. И Ламаник сдался. Он никогда не был хорошим человеком — что бы там не думали эти странные близняшки Пайнс из другой вселенной. И никогда не отличался особой моралью, которая не позволяла бы ему думать о том, что он хочет трахнуть самого себя из другой вселенной. Он просто брал то, чего ему хотелось, не слушая возражений и не замечая сопротивления. Он, чёрт возьми, был достоин этого. Он мог себе это позволить. Когда в первый раз, стоя за кулисами в ожидании очередного выступления, Ламаник с внезапной безумной усмешкой оказался рядом с ним, запутал ладонь в густых кудряшках и впился в его рот жадным поцелуем, Диппер просто оцепенел. Он не замечал, как чужой язык властно изучает его рот, как зубы кусают его мягкие соблазнительные губки. Ламаник ушёл со звонком вместе со своей, нормальной и привычной Мейбл, и выступил лучше, чем когда-либо выступал. Ламаник сиял в свете софитов, а румянец на его щеках сводил с ума тупых малолетних куриц и заставлял вопить его имя ещё громче и сильнее чем обычно. Это бесило Ламаника, и он только растягивал губы в улыбке ещё сильнее, и в глазах его, видно, горел огонь — он переступил черту, хоть и не задумывался о её наличии ни на одно мгновение. Он просто принял окончательное решение, и бедняжке Дипперу было некуда бежать. Диппера с сестрой не существовало в этом мире. Были они — экстраординарные близнецы Мейбл и Ламаник Пайнс, обладающие сверхъестественными способностями, которые в большей степени были всего лишь заклинаниями из случайно найденной магической книги. Стоит отдать должное его маленькому беззащитному Дипперу — он пытался сбежать и хоть как-то остановить это безумие. Ламаника веселили эти бессмысленные попытки — ему ничего не стоило найти Диппера Пайнса, схватить его за тонкое запястье и как маленькую непослушную девочку оттащить домой — в свой особняк. Диппер был слабым мальчиком, словно котёнок, удары его ничего не стоили, слова не подтверждались способностями, а его безумная близняшка Мейбл, похоже, даже не думала заморачиваться над странностью происходящего и обожала Мейбс этой реальности, висла на ней, как обезьянка и не слушала брата, отмахиваясь от его панических слов, словно от надоедливых букашек. Диппер сопротивлялся, и это тоже нравилось Ламанику. Его возбуждали эти удары, бессмысленные попытки вырваться из его хватки, попытки отвернуться от поцелуев, крики, мольбы, стоны и слёзы. Ооо, Ламаник с наслаждением слизывал солёные капельки с лица Диппера, Диппера, который не сдавался, Диппера, в глазах которого горел настоящий огонь. Там был и страх и отвращение, там были паника и упрямство, там был стержень, который не давал ему смириться со всей этой ситуацией. Диппер не понимал, как так можно — они ведь даже не близнецы, а один и тот же человек, просто из разных вариантов чёртовой вселенной. Ламаник только лениво улыбался и щурил глаза (в которых полыхал огонь безумия) и продолжал своё медленное наступление, ломая преграды одна за другой. Ооо нет, Ламаник не торопился, играясь со своей жертвой. Он не хотел сломать Диппера, ему нравилось, как он смотрит на него, как ненавидит и презирает, как боится его и одновременно пытается сопротивляться, бежит от его рук, губ, взглядов. Сперва Ламаник только целовал его — притягивал в объятия, сжимал руки на его талии, путал пальцы в неряшливых кудряшках (кто знал, что эти так ненавидимые им самим кудри могут быть такими соблазнительными на вид). И кусал его, кусал его губы, властно вламывался языком в чужой рот, и играясь, добивался яростного ответа. Он быстро полюбил и другую игру — притянуть к себе Диппера, посмотреть сытым взглядом ему в глаза, и шептать ему в лицо, касаясь губами губ, или щёк, или маленьких ушек — всякие пошлости. Как ему хочется сделать Диппера своим, как он хочет медленно взять его напротив зеркала, чтобы Диппер видел собственное лицо, как он хочет оставить на его теле метки, как он хочет, чтобы Диппер встал перед ним на колени и отсосал ему. Диппер краснел, бледнел, смотрел на него с ненавистью, смешанной со страхом и гневно бросал ему в ответ: — Я никогда этого не сделаю! — Ты просто больной! — Я никогда не полюблю тебя в ответ! Последние слова всегда заставляли Ламаника задумываться о природе своих чувств. Вскоре, к своей досаде, он осознал, что видимо действительно просто без ума от любви к Дипперу Пайнсу. Выбить ответное признание из Диппера стало навязчивой идеей Ламаника. Поцелуи постепенно переросли в настоящие взрослые игры. Ламаник любил пришпиливать Диппера к стенам, крепко держа в одной руке его слабые запястья, и лезть свободной рукой под его одежду. Глаза затягивало поволокой, когда он смотрел на тело Диппера — такое мужское, но одновременно мягкое. На его выпирающие ключицы, на чёткие ареолы сосков, на плечи, усыпанные мелкими, почти невидимыми веснушками. И задница. У Диппера, чёрт возьми, была просто очаровательная сексуальная задница. Ему нравилось хвататься за неё, заставляя Диппера в свою очередь цепляться Ламанику за плечи, чтобы не упасть. Он ставил метки на его теле. Кусал его плечи, шею, облизывал соски, обсасывал пальцы. Диппер стонал и практически не сопротивлялся — лишь на глаза ему выступали злые, бессильные слёзы. Ему нравилось всё это, думал Ламаник, но признать это было всё равно, что проиграть в войне. И когда после томительного и долгого ожидания они всё-таки пошли дальше, Диппер плакал, словно ребёнок. Ламаник взял его нежно. Он медленно раздел его на своей постели, ловко стянул одежду с самого себя. Он уже пытался развести Диппера на секс (впрочем неудачно), и потому его руки предусмотрительно были привязаны к спинке кровати мягкими шёлковыми лентами. Он осыпал его тело невесомыми поцелуями. Он кусал его коленки и вылизывал живот, и сам от нетерпения и желания, сводившего с ума, стонал как шлюха. Когда Ламаник начал аккуратно его разрабатывать, Диппер дрожал, и впервые в его глазах рисовался такой отчаянный страх и ужас от осознания происходящего. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо, прошу, прошу тебя, только не это, — испуганно шептал он дрожащим голосом. Даже у Ламаника что-то сладко ёкнуло под сердцем, и он, мягко улыбаясь, поцеловал Диппера в уголок рта. — Ну что ты, малыш, — тихо сказал он. — Не стоит бояться. Обещаю, больно будет совсем чуть-чуть. Тебе понравится. — Я, я-я не хочу, — заикаясь, замотал головой Диппер. На глазах у него выступили слёзы. Ламаник нежно сцеловал солёные капельки и поймал взгляд Диппера. — Скажи моё имя, — медленно попросил он. Голос стал тягучим, словно патока, гипнотизируя своими интонациями. — Нет, — севшим голосом ответил Диппер. — Скажи. — Н-нет! — СКАЖИ МОЁ ИМЯ, ДИППЕР! СКАЖИ ЕГО, ИЛИ, КЛЯНУСЬ, Я ПРЕВРАЩУ ТВОЮ ЖИЗНЬ В АД! — взбешённо заорал Ламаник. Диппер испуганно вжался в постель и смотрел на него тем самым, сводящим с ума оленьим взглядом. — Ламаник… — прошептал он. Ламаник прикусил губу до крови (господи, как же прекрасно звучало его имя, произнесённое этими желанными губами) и мягко вошёл в Диппера. Диппер подёргал руками, закованными в шёлковые путы, прикусил губу и заплакал. А Ламаник наслаждался теснотой, обволакивающей его и сводящей с ума, вцепился зубами в плечо Диппера и выстанывал это его дурацкое прозвище, подмахивая бёдрами всё быстрее и быстрее. Диппер тоже кричал, уж об этом он позаботился. Диппера крутило от наслаждения, трясло, он метался по кровати и в конце концов потерял над собой контроль. Он орал, выкрикивал, выстанывал его имя — Ламаник, Ламаник, Ламаниииик! — и целовал в ответ, и обвил его бёдра ногами, подмахивая в такт. Когда всё закончилось, Диппер снова заплакал, и Ламаник, развязав ленты, ласково целовал его плечи, кусал за загривок и шептал глупости, которых от него никто никогда не слышал. Он ведь действительно любил Диппера. Он всегда знал, что не сможет полюбить никого другого, кроме себя, только себя. Сперва Диппера поглотила ненависть. Ламаник думал, что видел все её оттенки, но нет — тогда Диппер просто не осознавал, насколько всё серьёзно. Для него всё это было игрой, страшным сном, который обязательно оборвётся на самом неприятном моменте. Немного всё прояснили слова тупой версии Мейбл — по её словам, Диппер и не целовался толком ни с кем, а тут они зашли слишком далеко. Диппер не подпускал к себе Ламаника. Он кричал, кидался в него вещами, что попадали под руку, и вопил, вопил о том, что это всё неправильно. — Ты просто ненормальный! — орал он. — Мы — один человек!!! Ты понимаешь это?! Как ты мог сделать такое?! Как мне теперь с этим жить?! Что я буду делать, когда вернусь, чёрт возьми?! Ламаник мог стерпеть что угодно — Диппер был занозой на сердце, ему прощалось всё то, за что других он бы просто уничтожил. Но последние слова каждый раз вызывали в нём прилив острого бешенства. — Ты никуда не вернёшься!!! — страшным голосом в ответ орал Ламаник. Он никогда не повышал голос так сильно, и орал в последний раз, кажется, когда ему было 6 лет, и когда отец отказался покупать ему учебник по продвинутой математике для старших классов. Ламаник „хлопал дверью“ и часами просиживал над дневником, пытаясь найти какой-нибудь выход, пытаясь заставить Диппера быть всегда рядом, вместе с ним. Он, в конце концов, дал Дипперу достаточно времени для того, чтобы тот успокоился и начал пользоваться мозгами. Они у него были, и этот маленький уродец должен был осознать, что выхода нет. От Ламаника Пайнса ещё никто не уходил. Он не отпустит Диппера, что бы он там о себе не думал, и не даст ему уйти обратно в свой мир. Во второй раз нежности не было. Был вконец разъярённый Ламаник и стена в коридоре их особняка. Диппер сопротивлялся, царапал его ногтями, яростно кусался и выл, но сделать Ламанику ничего не мог. В глазах у Ламаника светилось холодное бешенство. Он содрал с Пайнса штаны, и наскоро его размяв ворвался в желанное тело. Диппер тонко вскрикнул, весь сжался, на глаза ему выступили слёзы, но Ламаник не обращал на это никакого внимания — он испытывал желанное чувство близости, о котором мечтал всё последнее время. Когда они закончили, он поднял Диппера на руки, донёс до своей комнаты и уложил на мягкую кровать, приподнимая кудрявую чёлку и целуя созвездие родинок, образующих большую медведицу. Диппер молчал и упорно отводил взгляд — он всхлипывал и весь дрожал, обнимая себя руками. — Ты мой навеки, Диппер, — шепнул ему на прощание Ламаник. Если бы Диппер увидел, какой пожар безумия полыхает в глазах Ламаника, он испугался бы так, как никогда ещё до этого не боялся своего злого двойника. С каждым разом сопротивления было всё меньше и меньше. Диппер кусал губы, отводил взгляд, но раскрывался под ласковыми прикосновениями, дрожал под жаркими поцелуями. Он мог молчать и дальше — за него говорило его тело. Он тянулся к нему, соблазнительно стонал, всё чаще, будто в беспамятстве, отвечал на ласки и сам обводил руками рельефную грудь, царапал живот и гладил спину. Ему нравилось — так нравилось, что он сам просил большего, и звал его по имени, зная, как ему это нравится — Ламаник, Ламаник! Собственное имя, слетавшее с этих губ, стало его болезненной манией. Ламаник всё меньше осознавал, что возвёл Диппера на пьедестал своей любви. Он боготворил его, любая прихоть или каприз Диппера тотчас же исполнялись. Диппер в свою очередь прекрасно это осознавал, и всё смелее пользовался этим знанием. Первый поцелуй Диппера — лёгкое, пугливое прикосновение. Он смотрел на него своим оленьим взглядом, сделал несколько робких шажков и схватил за лацканы пиджака. Зажмурившись, он ткнулся ртом в рот Ламаника, и тут же отшатнулся, смотря на него совершенно больными, заполненными ужасом и отчаянием глазами. Ламаник медленно поднял руку и коснулся пальцами своих губ. Попытался сказать что-то, но голос словно отнялся. — Т-тебе не понравилось? — дрожащим голосом спросил Диппер. Ламаник сжал зубы покрепче, чтобы не завопить от восторга — торжествующе, громко, — подлетел к Дипперу и сумасшедше-жадно поцеловал его. Он крепко прижимал к себе Диппера, и как заведённый шептал „мой, мой, ты мой, ты только мой, Диппер“, и с дикой радостью отмечал, как тот несмело кладёт руки ему на плечи, и обвивает их в некрепком объятии, и отвечает на поцелуй. Это был триумф. Триумф, чёрт подери!!! Так почему он в итоге обернулся грандиозным провалом?! Диппер всё лучше и лучше шёл на контакт. Ламаник радовался как ребёнок. Он считал, что победил в этой игре, и разговаривал с ним всё больше и больше, открывал перед ним свои планы, выбалтывал секреты. Ему не стоило упоминать о том, что у него есть дневник. Диппер ластился к нему, как котёнок, смотрел на него странным взглядом, в котором больше не было ненависти, был только настороженный интерес и тщательно скрываемый страх. Диппер целовал его сам, гладил его плечи, добровольно делил с ним постель и так сладко выстанывал его имя! Так сладко и желанно, что Ламаник терялся в ночах, что стал с нетерпением ждать, когда вернётся домой и застанет Диппера, его Диппера, маленького пугливого котёнка с оленьим взглядом и нежными поцелуями, и будет делать с ним всё, что захочется, и слушать его голос, и касаться его руками, и трахать его до потери сознания. А ещё Диппер узнавал. Вытаскивал из него информацию. Этот паршивец рассчитал всё, Ламаник даже показывал ему, где хранит книгу, и даже не подумал о том, что каким бы Диппер ни был рохлей и мямлей, он был, черт его дери, двойником! Двойником его, великого Ламаника Пайнса, а значит и мозги у него были такие же, как у него, и это коварство, достойное восхищения, которое позволило ему привести свой план в действие!!! В их мире, с появления близняшек Пайнс, прошло уже больше года. Близился конец августа и их с сестрой 18-тый день рождения. По этому поводу готовилось грандиозное мероприятие, и вся информационная сеть — газеты, телевизоры, интернет — пестрела сообщениями о великолепном магическом шоу, которое устраивали близнецы-телепаты. И он замотался, вымотался, падал в объятия Диппера, ласковые и нежные. Наслаждался тем, как Диппер гладил его по волосам и ласково выспрашивал про его дела. Сил не оставалось совершенно, и часто он засыпал, оставаясь даже без порции сладких поцелуев своего милого и любимого Пайнса. В тот день двойняшек из другого мира пришлось оставить дома — копия Мейбс заболела, и Диппер остался за ней ухаживать, смотря на неё беспокойными, блестящими глазами. Они ушли — двойняшки Пайнс — устроить шоу, которое ещё долго не забудет эта тупая серая масса ничтожеств. А когда вернулись, своих гостей дома не обнаружили. В одной из комнат, на паркете, мелом и кровью была вычерчена пентаграмма, и в почерневшем центре белел белый лист, исписанный резковатым, слегка корявым почерком Диппера и округло-кудрявым почерком Мейбл. «Ты больной ублюдок, Пайнс, — сухо и резко врезались строчки в сознание Ламаника. — И я тебя ненавижу! Я никогда тебя не любил, слышишь? И никогда не верил тому, что ты любишь меня! Ты просто больной извращенец, страдающий нарциссизмом. Надеюсь, ты сдохнешь или сядешь в тюрьму, пока будешь выполнять свой „великий“ план. А твой дневник я сжёг, чтобы ты больше не мог манипулировать ни в чём неповинными людьми. Счастливо оставаться, Твой Диппер Пайнс». Ламаник… к его собственному удивлению, ярости или бешенства не было. Он сжимал в руках записку, водил бессмысленным, невидящим взглядом по сухим строчкам и думал о том, что правдой здесь оказалась лишь одна строчка. Диппер, сам того не понимая, подписал себе приговор. Не своими речами о ненависти, и даже не тем фактом, что сжёг дневник — в конце концов, Ламаник сделал несколько копий своего сокровища и спрятал их там, где никто не смог бы их найти. Он сжимал в руке прощальную записку и улыбался, любуясь последней строчкой ядовитого послания. «Твой Диппер Пайнс». Наконец-то Диппер признался самому себе, что скрыться от Ламаника не получится даже в чужом измерении. Он найдёт его и достанет его. Он вернёт его сюда, и будет наслаждаться своим триумфом. Ламаник встал с колен, отряхнул дорогие форменные брюки от сажи и мела, и доброжелательно посмотрел на Мейбс, которая сидела тут же, рядом, и, глотая слёзы, вчитывалась в послание своей тупой и слабоумной версии. — Ну что, сестрёнка, — сказал Ламаник спокойным тоном, от которого Мейбл пробрала невольная дрожь. — Не кажется тебе, что настало подходящее время для того, чтобы заключить сделку? .. А Дипперу, впервые за всё это время спавшему в одиночестве, в своей маленькой неудобной кровати, в своём мире — снился кошмар. Теперь мы всегда будем вместе, Диппер, — шептал ему его жуткий двойник, Ламаник Пайнс, и змеиная ухмылка рассекала ему лицо. О да, теперь они всегда будут вместе. На другом конце мира, в параллельной вселенной, Ламаник усмехнулся и заплатил за свою часть сделки жизнями нескольких человеческих отребьев. Портал открылся. Диппер не подозревал, что вскоре его жизнь снова превратится в кошмар.