Промокшие спички

Люди, способные любить себя – сильные и действительно счастливые, ведь сейчас такой дар – большая редкость. Особенно, когда с самого детства тебя постоянно с кем-то сравнивают, к чему-то ведут и чего-то ожидают. Так и с Олей: за все это время никто из родителей не додумался попросту заглянуть в комнату к маленькой девочке, поговорить, так, ни о чем, но о многом. Нет. Вместо этого, если разговор и заходил, то всегда сводился к одному: учись, стремись и тогда, быть может, ты станешь счастливой, не такой как мы. Вот только кто знал, что маленькая рыженькая девчушка видит счастье иначе, по-своему: в нем нет успешной работы за границей, выгодных друзей и удачных партнеров по бизнесу. Вместо этого она всегда мечтала о том, чтобы у нее была дружная семья. Не видимость таковой. Настоящая, живая и любящая: где люди общаются, смеются, говорят о погоде и смотрят нелепое кино вместе. Где тебе не тычут на твои недостатки, где никто не тянет поводок на себя, где и вовсе нет этого самого «намордника счастья». Ей хотелось слышать колыбельную перед сном, а не придумывать себе сказку самой. Она мечтала о заботе, но вместо этого жизнь научила видеть спасение в мягких игрушках – ее маленьких защитниках от напастей. Вот только раньше монстр был куда мельче и безобиднее: небольшой комок черной шерсти, который изредка покалывал в области сердца. И, если когда-то его можно было придавить мизинцем, то теперь и руки по локоть будет мало. Заразе, как известно, свойственно развиваться, когда корень не лечится. Когда обычная простуда спускается на самотек, а после перерастает в двухстороннее воспаление легких. С тех самых пор Оля и забыла, что такое, когда легко дышится, когда тебя обнимают и когда попросту любят. А было ли это когда? Говорят, что каждый любит по-своему, но с каких пор любовь имеет параметры? С каких пор показывать свои эмоции – плохо? Но именно так и думали родители девушки, постоянно заботясь о мнении окружающих. Изо дня в день вместо слов утешения или поддержки, она слышала: «Не кричи, соседи услышать», «не смейся, а то соседи начнут жаловаться», «говори тише», «некультурно, неприлично, нельзя так, не так, не этак». А ведь она попросту хотела говорить, делиться секретами, ходить в кино и попросту улыбаться, но вместо этого перед ней была картинка идеальной семьи. Здесь нет любви, но есть забота о мнении окружающих. Если и отдельная ячейка для недостатков. А вот там, в комнате, где живет одинокая Яло, есть и еще один сундук, скрывающий в себе много тайн. В нем лежат стопки белых листков, на которых остатками грез написаны оскорбления, которые она слышала от них, самых родных людей. Они не замечали этого, говорили в порыве эмоций, а потом попросту забывали, даже не заботясь о том, чтобы заглянуть в комнату к дочери. И, быть может, на одну слезную ночь стало бы меньше. Оля ненавидела плакать, считала, что это удел слабаков, но не могла с этим бороться. И, кто знает, с чем это связано: со слабостью духа или, быть может, с тем, что спицы, некогда вставленные меж ребер, вот-вот достигнут сердца? Каждый раз, обещая себе больше не плакать, она из ночи в ночь утопала в собственной слабости, заглушая всхлипы никчемностью. И надеялась, что когда-нибудь сможет набрать ванну из собственных осколков и утонуть, оставив после себя ничего. Ей просто хотелось, чтобы после смерти о ней все забыли, будто бы ее и не было вовсе. Будто бы она – сбой системы, побочное звено, которое, как правило, обязано быть заменено на новое, совершенное и ничуть не похожее на Олю – рыжеволосую девчушку. И, если бы не та встреча в метро, все было бы именно так. Тогда, стоя у края платформы, ее до боли в щитовидной железе завораживал блик света из туннеля. Хотелось сделать шаг, но что-то остановило, будто бы чьи-то крылья схватили, оттянули и вместо того чтобы покончить с собой – зашла в вагон метро. Была одной из тысячи, но именно с ней госпожа Судьба решила сыграть забавную шутку, поручив непутевому клубку нитей отыскать себе приключение. Именно с того самого дня почерневшая путеводная нить начала приобретать свой первоначальный цвет. И, кто знает, может, в будущем Оля будет вспоминать это с улыбкой. А пока рыжеволосая дурочка идет рядом с ангелом, который почему-то понимал ее без слов, запросто предугадывал ее будущий шаг, ловко преодолевал преграду пыли, которая служила своего рода защитой. Тем самым невидимым барьером, которым ловко прикрывалась Оля, и который так сложно было разглядеть неопытному глазу. Но светловолосый парень с замашками высокомерного урода – именно он видел то, что так пыталась скрыть девчушка. Видел каждую бусинку, каждый лучик света в ее душе, даже те спицы, которыми что-то вязала сука Мия – это он видел, поэтому и решил, что остаться хотя бы на одну ночь – лучшее, что он мог сейчас сделать. Оля. Странная девочка по имени Оля, с виду так напоминающая загнанный в угол закат: окружена тучами, грозящими вот-вот обрушить всю свою злость на идущих под ними людей. Но она изо всех сил пытается светить, пытается дотянуться до прохожих, хочет подарить мимолетную улыбку, мечтает, чтобы каждый из них любил себя и был любим. Чтобы люди верили в себя, в то время когда у самой глаза на мокром месте, а на руках виднеются пару мелких язв – последствия моральной болезни, которую так ненавидел парень. Ведь тогда, когда ему было всего ничего, он уже сталкивался с ней, боролся и победил. Но теперь, будто бы вернувшись в прошлое, костлявая дура изрядно изменилась, а способы морального уничтожения стали куда изощрённее. Но он найдет способ и в этот раз одержать победу. И уже окончательно изгонит Мию не только из своей жизни, но из жизни близких людей, которые его окружают. Близких? С каких это пор Оля является таковой? Она-то? Девчонка, которую он знает всего ничего? Когда все началось? Когда вообще такие мысли начали приходить к нему в голову? Тогда, соприкоснувшись взглядами в метро? Или, быть может, тогда, увидев ее во второй раз? Когда увидел под мостом? Когда сам протянул наушник? Когда она заговорила про книги? Или же тогда, когда спас поцеловал ее? Но до чего забавно наблюдать за ней сейчас: идет рядом, укутавшись в безразмерный шарф, всячески пытается избегать взглядов в сторону парня и, конечно же, покусывает все еще припухшие после поцелуя губы. Глупая до боли в ребрах, невыносимая до пульсации в висках, безумная до нервного срыва. Если что и раздражало в этой ситуации, так это то, что, казалось, сам Яр подхватил чертову неловкость. Всего на секунду ему стало как-то неуютно, а при попытке отвлечься все сводилось к одному – к ее, черт возьми, губам. Да уж, если ты и болен, Яр, так это любовью бешенством. А еще он понял, что почти ничего не знает о ней, впрочем, как и она о нем. И это не могло не раздражать. По какой-то необъяснимой причине ему вдруг захотелось знать о ней все, даже то, что, казалось бы, ему не нужно. Он хотел. Яр – это еще тот собственник. А еще он ненавидел, когда его ставят в неловкое положение, поэтому привык быть готовым ко всему. Но она – странная девочка по имени Оля – постоянно ставила его в это дуратское положение, заставляя весь здравый смысл куда-то уходить. Будто бы и не было ничего здравого в нем вовсе. Когда, казалось бы, нужно думать головой, у него начинало думать другое место. То, которое раньше очаровательного мозга поняло, что, а точнее кто, нравится мальчику и что нужно делать, чтобы девчонка окончательно забила на свое самокопание. Вот только парень он был приличный, и насиловать никого не хотел, да и, судя по родителям, девочка воспитывалась в суровых условиях старой закалки: до свадьбы ни-ни и никаких разводов. Не удивлюсь, если они еще, когда малышка соберется связать свое будущее с кем-то брачными узами, заставят простынь выносить, мол, смотрите все, какая я правильная. Вот только сам Яр прекрасно видел то, что скрывалось за этой маской правильности: будь ее семья чуточку проще – малышка бы могла пойти в самый настоящий разгон. И, конечно же, если бы в ее голове не сидела одна высокомерная сучка, убивающая изнутри. - Я хочу знать о тебе всё. От услышанного Оля даже сбилась с привычного ритма собственного шага, но ничего не ответила. Лишь задумчиво посмотрела в сторону небольшого сугроба, потом на Яра, а потом, кивнув собственным мыслям, сказала: - Булгакова Ольга Александровна. Семнадцать лет. День рождения пятнадцатого марта. Учусь на переводчика в нашем вузе. Любимый цвет у меня до последнего времени был черный, но начинает нравиться смесь серого с белым. Когда было пять лет – болела воспалением легких и сама по себе была ребенком, которому легко простудиться. Теперь же простуда особо не берет. Воспитываюсь, как ты понял, в малообщительной семье. Каждый сам по себе. С детства хотела некой нежности, дружелюбности, поэтому часто разговаривала сама с собой и вообще была странным ребенком. Верю в судьбу и мистику. Первый поцелуй состоялся сегодня в 18:27. Все это она говорила на одном дыхании, будто бы тараторила, боясь упустить что-то важное. Лишь на последнем предложении – то ли от недостатка воздуха, то ли от очередного приступа неловкости – она запнулась, а после и вовсе чуть ли не по самую макушку укуталась в шарф грубой вязки. Но Гиор ловил каждое слово, будто бы последний глоток перед смертью, а после, глядя на свою забавную спутницу и то, насколько комично они сейчас выглядят со стороны, не смог сдержаться. - Вельф Ярослав Николаевич. Девятнадцать лет. День рождения двадцать первого января. Учусь на экономиста, но просто для корки. Если карьера не сложится – пойду на курсы татуировщика, а там устроюсь в салоне и буду делать людям радость. Подрабатываю в группе «Клото», впрочем, тебе это известно. Любимый цвет… Цвет распогоживающегося неба. Про детства свое я тебе уже немного рассказывал. Богдан, кстати, – друг детства. С остальными же свела сама судьба, каким образом – это уже их дело, стоит ли тебе рассказывать – я в вершителя судеб не записывался. Ты уж прости, но дружеские тайны не выдают. Первый поцелуй был в двенадцать на дискотеке в лагере. Первый секс был в шестнадцать, а… - Яр. - М? А, это не надо было говорить, да? Сорян, рыжик… - Я не об этом. - А что? - Больно? – казалось, что еще немного и девушка утонет в собственном шарфе от неловкости ситуации. С каждой секундой молчания девушка будто бы растворялась в собственных мыслях, терялась и, еще пару таких вот молчаливых пауз, и она сбежит от него, Ярослава. Но он не мог не отметить, что смущение ей чертовски к лицу. Да ей все было к лицу, просто она этого не понимала. Глупая девочка по имени Оля. Ты просто не представляешь, какие мысли посещают его местами сумасшедшую голову. Оля, глупая девочка по имени Оля, почему ты не видишь очевидного? Еще тогда, в магазине, забредя по случайным обстоятельствам в отдел нижнего белья, его долго не отпускала одна лишь мысль о том, что ты носишь нечто подобное. Кружевное белье, затуманенный взгляд, легкая дрожь и искусанные губы. Приглушенный свет, оголенные плечи, хриплый голос и, черт бы тебя побрал, растрепанные волосы ведьминского цвета. Гребаная гулька, которая откровенно начинала действовать на нервы, сколько же раз он представлял себе тот момент, когда распускает этот чертов капкан сдержанности. Как же ему хотелось увидеть ее, настоящую. Без того барьера между ними, без нелепых фраз-защит, без Мии в голове. Ту самую сумасшедшую рыжевласку: улыбающуюся, смеющуюся, с покрасневшими губами, нелепыми фразами и попросту глупыми вопросами. Ему хотелось сказать ей слишком многое, но не сейчас. Рано, Ярослав, еще слишком рано, чтобы вот так вот наносить удар. Потерпи еще немного, подожди. Придет время, и ты раскроешь перед ней все карты, поставишь в тупик, загонишь в собственную бездну и подаришь свободу. Ты подаришь ей собственные крылья. Настоящие. С ними она сможет летать. - Что больно? – отвечает он сухо, но, сколько же грязных мыслей посетило его голову от одного только странного, пошлого на его взгляд вопроса. - Первый раз – больно? Вот на этот раз пришел черед Ярослава сбиваться с шагов и путаться в невидимом шарфе, который, кажется, в его собственном воображении был в три, если не в четыре раза больше самого парня. Но смущало ли его это? Единственное, что не укладывалось в голове – это странные вопросы, которые вечно исходят от этой чудачки. В то время как многие расспрашивают его о бывших, она задает ему тупиковые и поистине странные вопросы. Больно ли в первый раз? Действительно, Яр же у нас очаровательный мальчик-цветочек с дыркой между ног, конечно. - Думаю, такой вопрос лучше задать Арике, у вас с ней, ммм, позиции одинаковые – да, назовем это так, но, - неожиданно для самого себя парень остановился, и, прислушавшись к шуму ветра, начал: - Знаю лишь то, что у каждого происходит так, как происходит: кто-то не может встать с кровати, а кто-то же и вовсе ничего не чувствует. Но, Оль, если ты не готова или не уверенна в себе, в своих ощущениях или что-то в этом роде – не делай. Поверь, никуда от тебя твоя девственность не денется, если, конечно, ты не шалишь по ночам. М, ведь так? - Пошли уже, я замерзла. На что парень в очередной раз не мог сдержать улыбки – доводить до смущения, кажется, входит у него в привычку. А после они молча шли в сторону дома. Каждый думал о чем-то своем, но таком знакомом. Лишь оказавшись в лифте, Ярослав, наплевав на морали, устои и прочую ересь, решил для себя одно: нужно мелкими шажками высвобождать истинную красотку из оков собственного страха. И, как ему казалось, поцелуи в лифте – это прекрасное начало. Как-никак, а научить же девочку чему-то надо, а то целуется она пока до смеха нелепо, но музыканту это почему-то нравилось. Ему всегда было в кайф кого-то чему-то обучать. Он всегда хотел быть первым во всем. Даже сейчас, находясь на грани дозволенных чувств, его заводила одна лишь мысль о том, что до этого Оля была абсолютно светлой, будто бы внеземной. Разве такое возможно? Как среди порочных судеб так ловко затесалась она: до боли наивная и до безумства невинная. Первый. Он у нее первый. Во всем. Разве такое, черт возьми, возможно? Яр лишь мог только догадываться, какое сумасшествие творится у нее в голове, какой скачок в пропасть делает сердце и как бесится одна высокомерная тварь. Та самая, что за сегодняшний день чуть умерла от переизбытка приятных эмоций. Но будет ли она мириться с этим? Ну уж нет. Но ослабла ли она? Это да, Мия стало гораздо слабее, а лучей в просторной комнате становилось все больше и больше. Лишь Яло, искренне радуясь за девчушку, порхала, словно бабочка, напевала строчки из давно забытых песен про любовь и попросту рылась в забытых сундуках, вытаскивала маленькие смешинки счастья. Она, как и ее верная подруга Оля, была искренне рада происходящему. И лишь сварливая соседка с четвертого этажа вновь ругала Ивана Артемовича – статного мужичка лет сорока пяти, который, по ее словам, вновь ремонт затеял, вот и катается со своими строительными материалами, в то время как обычные люди должны пешком ходить. Вот только, знала бы, что в лифте далеко не мешок цемента, а целующаяся парочка, – не поверила бы собственным глазам, ведь Оля, на удивление, пользовалась популярностью у бабулек как пример для подражания: не пьет, не курит, вечно здоровается и ни разу еще ничего непристойного у подъезда не делала. Другое дело та же Алка с седьмого – хоть и была младше на год, а прослыла в подъезде как наркоманка, профурсетка и вообще разлучница счастливых семейных пар. Почему – ну, это до сих пор остается загадкой для всех нас. Но только не для соседки с четвертого этажа, которая, кажется, и породила эту историю.