Степень искренности

      Одежда скомканными тряпками летела в раскрытый чемодан, лежащий на аккуратно заправленной постели. Джим с трудом сдерживался, чтобы не уйти просто так, оставив все свои вещи, дабы ничего больше не напоминало ему о самых губительных и безумных отношениях в его жизни. Коп и преступник? Хах! Прав был Харви — какая нелепость. Отвратительная, и при этом клишированная нелепость.       Следом за рубашками в чемодан упали галстуки и несколько дорогих запонок. Немного подумав, Гордон схватил последние и со злостью кинул их на пол — все они были подарены ему Кобблпотом. Который, кстати, наблюдал за действиями детектива опершись боком о проем двери и сложив руки на груди.       С трудом сдерживая раздражение, Освальд проводил взглядом разлетевшиеся по полу запонки. Говорить было уже нечего, всё высказано не один раз, а повторяться он не любил. Но просто так уйти, оставив Джима собирать вещи, Освальд не мог — эмоции требовали выхода, даже если их демонстрация заключалась лишь в наблюдении за сборами детектива и отпусканием язвительных комментариев.       — Это всего лишь вещи, Джим. Если хочешь их выкинуть, сделай это сам, а не разбрасывай по моей квартире.       Грозно зыркнув на Кобблпота, Джим вернулся к шкафу.       — Если у твоих прихвостней есть время на то, чтобы калечить подростков, найдётся время и на уборку.       — Ну да, возраст всё решает, конечно. Бить взрослых преступников во имя закона можно, а если они несовершеннолетние и это не за Правое Дело Джима Гордона, то это уже преступление и жестокость, — сдержаться и не ответить Джиму оказалось невозможно.       Предпочтя проигнорировать подобный выпад в сторону его морали, Гордон покрепче сжал челюсти и попытался уложить в чемодан ещё одни брюки. Места не хватало, а возвращаться сюда он не хотел. Припомнив, что где-то в кладовке должен быть ещё один чемодан, мужчина подошел к застывшему в проходе Освальду.       — Отойди.       Освальд чуть пододвинулся, скорее для вида, оставляя минимальное пространство для прохода и пристально смотря Джиму в глаза.       — Не задерживаю, детектив.       С трудом разорвав зрительный контакт, и постаравшись не вдыхать до боли родной запах, Джим протиснулся мимо Освальда, всё-таки задев его плечо своим. Место соприкосновения осталось тлеть раздражающим теплом, и мужчине пришлось подавить в себе желание стереть этот след ладонью.       Пройдя по коридору на кухню, Джим открыл кладовую и включил в ней свет. Следовавший за ним Освальд не стал заходить внутрь и остался на кухне, всё так же настойчиво следя за каждым действием Гордона. Который, тем временем, пытался, но никак не мог найти среди всего барахла то, что было ему нужно.       Опершись на столешницу, Освальд несколько минут наблюдал за поисками чемодана, а потом деланно-равнодушным тоном предложил:       — Не стоит утруждаться. Я могу потом отправить твои вещи курьером.       Но не успел Освальд закончить предложение, как на Джима, полезшего обыскивать верхние полки, свалился тот самый чемодан, а также две стопки постельного белья.       — Блять! — ругнулся Гордон, жмурясь и потирая ушибленный лоб. — Хватит над душой стоять, Кобблпот!       Освальд коротко и зло хохотнул:       — О, прости, Джим, но это же моя квартира. Я могу быть там, где мне удобно.       Взбешенный от собственной неловкости и едких комментариев, Гордон в две секунды оказался возле Кобблпота, хватая его за грудки и чуть ли не рыча ему в лицо.        — Лучше не выводи меня.       — А то что? Изобьёшь меня и потащишь в участок? Ах да, ты же не можешь, потому что связь с преступником разрушит твою репутацию неподкупного и честного полицейского, — Освальд сам вцепился в руки Джима. — Ты не на работе, детектив, где кадеты тебе в рот смотрят в ожидании приказа.       — Всегда можно и не тащить в участок, — криво ухмыльнувшись, детектив встряхнул Освальда, пытаясь не обращать внимания на внутренний голос, требующий немедленно прекратить это безумие. Он же всё равно не сможет ничего сделать, так какой смысл грозиться?       Плотно сжав губы, Освальд едко прошипел:       — Давай, Гордон, на здоровье. Ты же не особо сильно от меня отличаешься на самом деле, так зачем сдерживаться?       Скривившись будто от зубной боли, Джим, сдерживая силу, оттолкнул от себя Освальда и отвернулся. Ощущать на себе его ненависть оказалось больно. Даже сильнее, чем он ожидал. Но останавливаться было уже поздно, да и смысла в этом тоже никакого не было.       Для них всë было кончено. Так продолжаться больше не могло. Джим просто не мог так продолжать.       Потерев ладонями лицо, мужчина рвано выдохнул и вернулся в кладовку, чтобы поднять с пола чемодан, а затем, вместе с ним, направиться в спальню.       Оставшись на кухне в одиночестве, несколько секунд Освальд просто смотрел перед собой, закусив губу, а затем схватил со стола стакан и швырнул в стену. По комнате разлетелись осколки.       Звон стекла заставил Джима на секунду замереть и зажмурить глаза.       Поздно. Поздно для всего.       Сделав глубокий вдох и выдох, Гордон всё-таки зашел в спальню. Здесь всё пахло ими двумя, и это было невыносимо. Нужно было быстрее убираться отсюда, потому что с каждой минутой решимость, рожденная из злости, сходила на нет. За довольно долгое время эта квартира стала их с Освальдом общим домом, подарившим много как счастливых, так и не очень воспоминаний.       Смахнув нижнее бельё и носки в подставленный чемодан, Джим собрался пойти в ванную и забрать зубную щетку, когда увидел замершего на выходе Освальда.       После вспышки ярости злость и раздражение в Освальде поутихли, но и удерживать внешнее спокойствие стало труднее. Его просто трясло от понимания, что если сейчас Джим соберётся и уйдёт, то это будет насовсем. Навсегда. Потому что Джим никогда не возвращался к тем, кого оставил. И с чего Освальду быть в этом списке исключением?       Не зная, что хочет сделать или сказать, он застыл в проёме. Потом подошёл ближе к Джиму, уже заканчивающему собирать вещи.       — Выходит, это всё? — голос вышел хриплым и усталым.       Гордон открыл рот, собираясь ответить положительно, но слова просто отказались выходить из его рта. Освальд, ещё более бледный, чем обычно, выглядел очень плохо. Таким тот был только спустя пару недель после смерти матери. И так же, вдруг понял мужчина, выглядит и он сам — будто узнал, что смертельно болен. Почувствовав себя обессиленным, Джим отодвинул чемоданы и присел на край постели, опуская голову и запуская подрагивающие пальцы в причёску.       «Выходит, это всё?» — мысленно спросил он самого себя.       Освальд ожидал скорее угрюмое молчание или гневный взгляд, но внезапное проявление усталости и печали в жестах Джима его будто отрезвило.       «Даже если ничего не вернуть, так закончиться не должно».       Встав рядом, он провёл рукой по его волосам в осторожной ласке, накрывая и нервно дергающиеся пальцы. От такого нежного прикосновения у Гордона защипало глаза. Не сдержав судорожный вздох, мужчина увел от ласки ладони и закрыл ими лицо. Спина сгорбилась ещё сильнее, как будто рука Кобблпота была для него неподъемной ношей.       Сглотнув подошедший к горлу комок, Освальд погладил ещё раз и наклонился, целуя в макушку и положив вторую ладонь Джиму на плечо.       — У нас ничего не выйдет, — еле слышно прошептал Гордон, закрыв глаза и прижимаясь щекой к его пальцам. — Я просто не смогу… Всё повторится снова…       — Останься. Ты же не хочешь уходить, Джим. И я не хочу, — так же тихо ответил Освальд, продолжая гладить. Его колотило, но он старался держать себя в руках. — Пожалуйста.       — Я… — голос Джима дрогнул, он втянул носом воздух, а затем выскользнул из ласковых рук и отошел к окну. — …Я должен. Так будет правильно.       Растеряно и просяще посмотрев на отвернувшегося Джима, Освальд всё-таки подошёл к нему снова, на этот раз куда решительнее обнимая его за пояс и уткнувшись лбом в спину. Даже если это ничего не изменит, провести оставшееся время в разных комнатах он не хотел и не мог.       — Всегда нужно поступать правильно, да, Джимми? — вышло совсем не язвительно, а горько.       — Из-за тебя слишком часто выходит наоборот, — не найдя в себе сил, чтобы оттолкнуть от себя Освальда, Гордон упёрся лбом в холодное стекло и посмотрел вниз, на улицу. По тротуару, торопясь и толкаясь шли прохожие. Чуть в стороне от толпы молодая женщина опустилась на корточки и поправляла на дочке шапочку. — Я должен защищать людей. В том числе, от тебя. Это — моя работа. Они надеются на меня. А вместо этого я вынужден раз за разом закрывать глаза на всё то, что ты творишь. Мать того мальчика… Она пришла ко мне и просила найти того, кто сделал это с ним. Найти тебя, Освальд!       Тлеющая в груди злость на мгновение вспыхнула, позволяя мужчине скинуть с себя руки, и тут же погасла. Боясь посмотреть в глаза Освальда, Джим подошел к ближайшему чемодану и резким движением застегнул на молнию.       — Люди. Понятно, кто тебе дороже, — больше не подавляя всхлипы и не пытаясь подойти к Джиму, Освальд сел на кровать, опустив голову и сцепив руки вместе. Сил на продолжение просьб не было.       — Я пытался! — вдруг прорычал Джим, скидывая только что застёгнутый чемодан на пол. С задетой тумбочки упала дорогая ваза и разбилась на несколько крупных осколков, но никто на это даже не обратил внимания. — Полтора года, Освальд! Вот на сколько меня хватило! А ты, ты попытался оставлять после себя не такой кровавый след, чтобы хоть немного облегчить мне это всё?       — Нельзя всё предусмотреть, Джим, — Освальд никак не отреагировал на новую вспышку гнева и не поднял головы, в глазах щипало всё сильнее. — Мне жаль.       Гордону нестерпимо захотелось кого-нибудь ударить. Именно кого-нибудь, а не что-нибудь.       Освальд снова всхлипнул.       — Мне тоже, — сделав несколько успокаивающих вдохов-выдохов, Джим застегнул второй чемодан. — Я хотел бы… чтобы всё было не так.       Освальд наконец поднял лицо и посмотрел на Гордона. Из-за слёз в его глазах всё слегка расплывалось.       — Это твоё решение, Джим. Не говори мне про долг — ты действительно хочешь этого?       — Я хочу, чтобы всё было не так! — сорвался на горький крик Джим, до боли сжимая кулаки на волосах и отступая к стене, подальше от мутного взгляда зелёных глаз. Взгляда, разрывающего его решимость на мелкие кусочки. — Я хочу, чтобы мой любимый человек не был главным убийцей города!       — Либо я буду хуже всех, либо меня сожрут, — Освальд не сводил с Джима глаз, хотя уже почти ничего не видел из-за слёз. — Ты же это тоже знаешь, Джим. Бывших боссов нет, есть мёртвые.       Не выдержав, Гордон за секунды преодолел разделяющее их расстояние и упал на колени между его бёдер, притягивая Освальда в грубые объятия.       — Я защищу тебя, — бездумно, лихорадочно начал уговаривать он, утыкаясь лицом ему в волосы. — Я защищу тебя, просто выйди из этого… Дай показания против них всех… Договор с прокуратурой, и вся полиция, каждый коп будет охранять тебя…       — Каждый продажный коп, Джим, — Освальд судорожно цеплялся за его рубашку, почти до треска ткани, — Ты даже не представляешь себе всего. Нас просто обоих убьют, твои же. Ты — единственный такой… Я тебе уже говорил, — уткнувшись лбом ему в плечо, он добавил совсем тихо:       — Как я могу допустить ещё и твою смерть из-за меня?       Джим закусил щёку, как никогда ощущая своё бессилие. Самый знаменитый детектив в городе, и что он может? Против системы — практически ничего. Ни защитить город от любимого, ни любимого от города.       Готэм пожирал всё хорошее, что было в людях. Готэм пожирал их с Освальдом.       — Почему всё именно так? Я ведь люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Я хочу жить с тобой. Почему же всё так? — словно в бреду зашептал он, прижавшись к самому родному во всем мире человеку и вдыхая его запах. Рядом с ним всë остальное — шум улицы, боль в ушибленном на работе плече — уходило на второй план, становилось незначительным и далеким.       Чуть расслабившись в объятиях и разжав сведённые судорогой пальцы, Освальд немного отстранил Джима, вглядываясь в его лицо и, часто моргая, чтобы убрать слёзы, прижался лбом ко лбу.       — Мы не должны расходиться, Джим. Иначе этот город выиграет. — И совсем без звука, одними губами, — Я тоже люблю тебя.       Закрыв глаза, Гордон потёрся щекой о его щеку — так, как делал много раз до этого. В груди мужчины щемило от нежности и печали.       — Ты же знаешь, что, так или иначе, однажды это случится, — прошептал он ему на ухо, словно это было его страшной тайной. — Неизбежно. Он заберёт нас друг у друга.       — Может быть. Но пусть не сейчас, и не по нашему решению, — Освальд коротко поцеловал Джима в скулу — привычный и успокаивающий жест.       Почувствовав, что ему мало этого, что он срочно нуждается в чëм-то большем, иначе просто не выдержит и взорвется от разрывающих изнутри чувств, Гордон нашел губами губы Освальда и поцеловал его. Немного грубо, но скорее от переизбытка эмоций, чем из-за чего-либо ещё. Отстранившись, Джим обхватил лицо Освальда ладонями и несколько секунд просто смотрел — покрасневшие глаза, слегка припухший нос и лихорадочный румянец на щеках. Он любил его такого. Не убийцу с сумасшедшей улыбкой. Не босса мафии. Он любил Освальда, который скрывался за старомодными костюмами и излишне экстравагантной причёской. Своего Освальда.       — Я люблю тебя, — повторил Джим уже более осмысленно, глядя ему прямо в глаза, и смиряясь с тем, что привязан к нему, кажется, навечно. Не позволив ничего сказать в ответ, он снова поцеловал Освальда, но уже глубже и решительнее.       Отвечая на поцелуй, Освальд стал отклоняться назад, на кровать, притягивая к себе Джима за ворот рубашки. Тот же послушно последовал за ним, осторожно опускаясь сверху и параллельно скидывая лежащий сбоку от них чемодан на пол.       — Прости, — с трудом оторвавшись, прошептал Джим прямо в губы. — Прости… Я был так зол.       — Я тоже виноват, — Освальд отпустил ворот его рубашки и ласково провёл рукой вверх по шее, запуская пальцы в волосы. — И ты меня прости.       Очередной поцелуй вышел жарче предыдущих. Чтобы не упираться коленями в край, Гордон подхватил Освальда под талию и подтащил чуть выше по кровати, а затем приподнялся, в два движения стягивая через голову рубашку. Вскоре та оказалась на полу, за ней последовал и ремень от брюк. Не собираясь ждать, пока Освальд закончит со своими пуговицами, Джим спустился ниже и задрал подолы его жилета и рубашки, чтобы поцеловать мягкий живот возле пупка.       От такого откровенно-обожающего, влажного поцелуя у Освальда спёрло дыхание, а весь мир сжался до прикосновений Джима и его горячего дыхания на покрывающейся мурашками коже. По мере того, как обнаженной плоти становилось всё больше, губы Гордона оказывались всё выше, а руки всё ниже — трогали, ласкали, сжимали почти до боли. Каждое такое движение было Освальду знакомо, каждое касание отражалось в памяти десятками подобных, и от того, что сегодня он едва это не потерял, всë становилось только острее.       — Джим… — выстонал Освальд, цепляясь пальцами за его плечи и подставляя шею под жадные укусы, — под подушкой…       — Ммм? — медленно соображая от возбуждения, промычал мужчина.       — Смазка, гений, — прошипел Освальд и слабо отпихнул его, вынуждая всë-таки пошарить под подушкой и найти маленький белый тюбик. Он знал Джима как свои пять пальцев, поэтому не удивился бы, реши тот, что им вполне хватит одной слюны — прецеденты уже были.       Щелкнула крышка и на ладонь Гордона полилась прохладная белая масса, которую он тут же начал растирать между пальцами. Когда смазка достаточно согрелась, он ласково провел тыльной стороной ладони по бедру Освальда. Поняв его без слов, Освальд развел бëдра шире, а затем, чтобы дать ещë лучший доступ, согнул одну ногу в колене. Зрительный контакт, сохранявшийся между мужчинами до момента, оказался прерван: только сейчас осознавший, что едва по собственной вине не лишился всего этого — их с Освальдом любви, чувств, испытываемых во время занятий ею — Джим вдруг как-то отчаянно, надрывисто впился в его губы, сминая их своим напором. Из-за резкого движения они сначала неловко стукнулись зубами, однако не всë ли равно, когда сердца бьются как будто в унисон, а от возбуждения в головах вместо мыслей лишь имена друг друга?       Стоило влажным пальцам коснуться входа, Освальд разорвал поцелуй и постарался максимально расслабиться. Привыкший к такому его сосредоточению при подготовке, Гордон нежно поцеловал солоноватую от уже высохших слез скулу, продолжая неторопливо проникать пальцами глубже — сразу двумя. Когда же к ним добавился ещë один, Джим коснулся губами закрытых, подрагивающих век.       — Люблю тебя, — прошептал он болезненно зажмурившемуся Освальду, проталкивая в него последний, четвертый палец, а затем разводя их внутри. Последнюю неделю они слишком были заняты работой, чтобы уделить внимание друг другу, и поэтому теперь процедура приносила дискомфорт.       Не открывая глаз, Освальд слепо дернулся вперëд, надеясь дотянуться до губ любимого, и Джим тут же подался ему на встречу. Не прекращая размеренного, успокаивающего поцелуя, мужчина вывел пальцы и лег сверху на Освальда, принимая его ноги себе на плечи.       — Вдыхай, — приказал он, внимательно следя за лицом Освальда, чтобы узнать, если нужно будет остановиться. А затем медленно, направляя себя рукой, толкнулся вперëд.       Первый громкий стон разнëсся по спальне словно вскрик раненой птицы. Сразу после дыхание Освальда окончательно сбилось — зажмурившись и широко открыв рот, он то рвано хватал воздух, стараясь расслабиться и позволить Джиму войти глубже, то замирал, почти не дыша — когда тот давал ему время прийти в себя. Удовольствие от заполненности соседствовало с тянущей болью от него же, создавая безумную, противоречащую самой себе смесь ощущений.       Наконец, войдя полностью и до конца, Джим уткнулся лицом во взмокшую шею Освальда и замер, сам дыша едва ли через раз: изнывающий член сладко стискивала пульсирующая, горячая узость, ждать совсем не хотелось, но он должен был позволить Освальду привыкнуть.       — Оззи, — ласково позвал он, широко, по-собачьи проводя языком по солоноватой коже, — могу я?       Освальд только слабо кивнул.       Не удовлетворившись таким ответом, Гордон приподнялся на локтях и заглянул ему в лицо.       — Ничего Джим, — прошептал Освальд, открывая глаза и смотря на партнера упрямым, немножко хитрым, но всë же затуманенным желанием взглядом. — Просто в следующий раз трахаю тебя я.       Решив, что это будет честно, да и он, в принципе, совсем не против, Гордон залихватски улыбнулся и пожал плечами. Это не было чем-то странным для них, просто обычно они оба предпочитали иной расклад.       Дождавшись ещë одного, но уже уверенного кивка, Джим прижался лбом ко лбу Освальда и сделал бëдрами движение назад, выходя почти полностью, чтобы спустя уже мгновение толкнуться обратно.       — Ох! — сорвался с губ Освальда высокий стон. По всему его телу разошлись электрические заряды.       Мужчина перехватил сползающие с плеч ноги под коленями и повторил фрикцию снова, но уже немного изменив угол наклона.       — Бо-оже… — жестко, до будущих синяков сжал Освальд его плечи своими тонкими, цепкими пальцами. — Ещë, Джим!       Приказ был выполнен незамедлительно. Кровать жалостливо скрипнула. В этот раз стоны раздались в унисон.       А этот город мог пойти к чёрту.