Трусы

Невысокий брюнет стоял в центре просторного темного коридора. Все вокруг было таким старым и грязным, что он боялся лишний раз двинуться или даже вздохнуть. Он не хотел, чтобы многовековая пыль поднялась с рваной обивки когда-то изящного бордового кресла, опала с тяжелых бархатных штор, занавешивающих безмолвствующие портреты неизвестных волшебников, поднялась в воздух со стен, потолка, длинной ковровой дорожки, во многих местах поеденной молью, и попала в легкие, заставив юношу громко и надрывно кашлять. Ему оставалось только стоять и слушать, улавливать любое движение, любой шорох, но нет, ни в коем случае не двигаться, даже не пытаться, потому что это было ЗАПРЕЩЕНО. Парень не знал, откуда появилось это чувство, но внутренний голос настойчиво говорил не шевелиться. Он не мог ослушаться, и просто стоял и ждал неизвестно чего. Парень хотел, чтобы кто-нибудь пришел, развеял гнетущее напряжение, похожее на что-то мерзкое, липкое, ползущее по ногам, по одежде, по всему телу и забирающееся под рубашку. Сейчас юноша даже был согласен встретиться со своим заклятым врагом, самым омерзительным и ненавистным и посмотреть в глаза – щелочки, глядящие на него с заметным презрением и превосходством. Внезапно густую тишину нарушили тихие шаги. Кто-то приближался, причем довольно быстро. Скоро человек перешел на бег. Юноша ждал, когда неизвестный, наконец, спустится по длинной каменной лестнице, нижние ступени которой были видны в конце коридора, ждал, но одновременно боялся. Его беспокоила не личность незнакомца, не то, друг он, или, наоборот, враг, а всего лишь пыль. В воображении парня она представляла собой нечто ужасное, заставляющее содрогаться от отвращения, лишь только он представлял, как серые хлопья опадают с мебели и все ложатся, ложатся, ложатся, пока юноша не утонет в ней и не задохнется. Сейчас пыль была спокойна, но неизвестный мог легко это спокойствие нарушить. Человек вошел в коридор. Даже нет, не вошел, а неуклюже споткнулся на последних ступеньках лестницы и упал, взметнув грязное серое облако в воздух. Юноша с ужасом представлял, что будет, когда оно преодолеет эти чертовы метры, дойдет до него и ворвется в пока еще чистые легкие. Он мог бы попросить незнакомца остановиться, но не имел возможности заговорить. Изо рта не вырывалось ни звука, как бы он ни старался не то, что крикнуть, хотя бы прошептать хоть слово. Человек приближался, а вместе с ним и пыль. Скоро уже можно было различить рыжие волосы, торчащие в разные стороны, вечную красную клетчатую рубашку и хорошо знакомый взгляд горящих голубых глаз. За ним начали появляться другие – девушка с непослушными коричневыми волосами, мужчина с изможденным лицом, старик с длинной белоснежной бородой – все, кого юноша знал и кому доверял. За спиной человека собралась целая толпа, которая, как и он, бежали к парню, взметая уже не клубы, а тучи, гигантские тучи блядской пыли. Не было никакой возможности ее избежать. Юноша кричал. Кричал так громко, что казалось, что гигантские хрустальные люстры сейчас обрушатся на землю, погребая под собой и его, и толпу, уже давно окружившую парня, но криков не было слышно. Он лишь беззвучно раскрывал рот, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег, одновременно вдыхая сухую ядовитую пыль, пропитавшую все вокруг и заставляющую его корчиться на полу в жутких судорогах. Толпа смотрела на него с интересом, достойным безумного ученого, наблюдающего за реакцией белой мыши, съевшей отравленный кусочек сыра. - Ты справишься, - уверяла толпа. - Ты сможешь, - шептала толпа. - Ты выдержишь, - надеялась толпа. «Нет! - закричал бы парень, если бы мог говорить. – Нет, нет, нет!» Толпа наступала, слова множества людей слились в громкий гул, пыль закружилась еще сильнее и… Все пропало. Кажется, юноша потерял сознание. - Гарри, очнись, очнись. Да блядь, открой уже свои чертовы глаза, Поттер! – Кто-то настойчиво тряс парня за плечо. Он открыл глаза и первое, что увидел, было обеспокоенное лицо Рона. - Успокойся, Рон. Со мной все в порядке. – Гарри надеялся, что его голос уже не дрожит. - Ты опять кричал во сне. – Друг сел на кровать, не отрывая от него своего пронизывающего взгляда. Хотя, Гермионе он в этом уверенно проигрывает. - Со мной, правда, все в порядке. Расслабься, это просто очередной кошмар. – Поттер старался выглядеть как можно более убедительно. - Это связано с Сам-Знаешь-Кем? – Рон скрестил руки на груди. Они всегда о Нем вспоминают. Когда Гарри заваливает тест по зельеварению, зевает, падает, ест, злится. В их глазах постоянно стоит немой вопрос: «Это Он, да?» или «Он опять тебя мучает?» или «Снова Он?» И эти блядские, полные отчаянной надежды взгляды, от которых хотелось спрятаться, забиться в какой-нибудь темный угол так, чтобы никто не нашел, не увидел, не вспомнил. Взгляды, полные слепой веры в того, кто стоит перед ними. Взгляды, полные слепой веры в Героя, единственного, кто может защитить их жалкие души. Взгляды, полные жуткого страха за свою шкуру. Взгляды трусов. - Нет, Рон. Отъебись. – Гарри резко поднялся с кровати и пошел в ванную, тем самым прерывая любые возражения, которые могли возникнуть у опешившего от грубости друга. Парню было все равно, что он, скорее всего не будет разговаривать с ним весь оставшийся день. Может, два дня. Может, три. Поттер знал, что потом друг не выдержит и сам подойдет к нему. А пока этого не произойдет, Гарри будет избавлен от одного взгляда. Кажется, всего один ничего не меняет, тем более, когда их десятки, сотни, тысячи. Но так было легче. Всего на немного, на несколько дней, но это, как ни странно, давало сил жить дальше. Нет, не жить. Существовать . И выполнять свою работу. Герой должен оправдывать ожидания окружающих. Это его долг. Гарри сидел на каменном полу просторной гриффиндорской ванной, устало прислонившись к холодной стене. Он был один. Поттер любил одиночество и одновременно его ненавидел. Именно тогда приходили мысли, разрывающие мозг, терзающие душу. Темный Лорд преследовал парня везде, не оставляя в покое ни на минуту. Он мог пролезть даже в голову и занять прочное место не только в мыслях, но и в реальности. Темный Лорд был первым и единственным человеком, повлиявшим на всю жизнь Гарри. Сделавшим, буквально слепившим его, как ребенок, делающий фигурку из мягкого податливого пластилина. Создатель не может просто бросить свое творение, а творение, в свою очередь, зависимо от создателя. Они не могли существовать друг без друга, но и жить вместе тоже не могли. За это Поттер и ненавидел Воландеморта. За то, что тот сделал его именно таким. Героем. Рутина помогает отвлечься. Всегда помогает. Когда делаешь что-то обычное, повседневное, не нужно думать. Можно со спокойной душой положиться на память тела, неосознанные движения рук. Для того, чтобы чистить зубы, мысли не нужны. Парни сплоченной группой вышли из башни и отправились в Большой зал. Точнее, Поттер просто шел рядом с ними, стараясь казаться веселым. Парень не хотел, чтобы окружающие думали, что он одинок. Гарри сам не понимал, зачем это делает, то ли для того, чтобы к нему не приставали с тупыми вопросами, то ли для того, чтобы ему не пытались помочь. Это и не имело значения. Прислушавшись к разговору, Гарри понял, что они болтают о девушках. Как всегда. Девушки. Он не мог о них говорить. Поттер всегда вспоминал Выручай-комнату, Чжоу, ее заплаканное лицо и их отчаянно-болезненный поцелуй перед старым, потемневшим от времени зеркалом, поцелуй, чтобы забыться, сконцентрироваться на ощущениях, спрятавших бы двух людей от такого жестокого и несправедливого мира. И от лица мертвого Седрика Диггори и его таких живых глаз, иронично глядящих на них с колдографии. Гарри не любил разговоры о девушках. Первый урок - зельеварение. Поттеру он почти нравился . Именно там можно было расслабиться. Именно там можно было ни о чем не волноваться. Гриффиндорцы все, как один, не любили этот урок. А особенно - профессора Северуса Снейпа. Это было взаимно. Ненависть, рождающаяся, как только профессор смотрел на ученика в красно - желтом галстуке проносилась по кабинету со скоростью выпущенной из тугого лука стрелы и встречала отклик в сердце каждого, находящегося в помещении. Каждого, кроме Гарри. Он и сам не помнил, когда перестал чувствовать её к этому учителю, похожему на большую жестокую летучую мышь. Снейп уже давно не вселял ужас и не заставлял трепетать, когда смотрел на брюнета своими черными глазами. Снейп был одним из тех немногих людей, в чьих взглядах не было этой ебучей надежды. За это Гарри даже был готов уважать профессора со всеми его недостатками и бесконечными насмешками. Он старался не замечать чувство, время от времени мелькавшее в глазах учителя. Гарри не хотел его принимать. Конечно же, Поттеру не дали просто выйти из кабинета. Нет, это было бы неинтересно. Это подорвало бы и без того не особо устойчивую репутацию слизеринского принца. Тут же посыпались издевательства и насмешки, которые Гарри уже порядком заебали. Особенно заебали всегда колкие слова Малфоя, который, казалось, делал это не из-за реальной ненависти, а из-за чистого упрямства. Флэшбек. Гарри признался почти полгода назад. Тогда ему было особенно паршиво, и позднее время, темный коридор и одиноко бредущий по нему Драко подтолкнули его к этому, безусловно, безумному поступку. "Малфой…" - позвал Поттер. "О, Великий Герой соизволил со мной заговорить?" - ехидно протянул Драко, умело скрывая удивление. "Малфой… Я люблю тебя." - Гарри, как всегда, прямолинейно выразил свои чувства, даже не думая о последствиях. "Что?" - Драко надеялся, что он ослышался. Драко хотел, чтобы он ослышался. "Я люблю тебя." - Поттер, упрямый тупоголовый Поттер, не хотел использовать последний шанс все исправить. "Сука. Пидорас ебаный. Ты хоть понимаешь, что сейчас сказал? Тварь" - Малфой отшатнулся от брюнета. Драко понесло. Можно даже сказать, что его конкретно, жестко бомбило. Мат и оскорбления лились непрекращающимся потоком, который было абсолютно невозможно заткнуть. Наверное, еще никто и никогда не слышал, как холодный аристократ Малфой орет на весь замок и ругается, как бывалый ЗЭК,сидевший, как минимум, лет двадцать. Никто этого не слышал и не хотел бы услышать. Драко орал, а Поттер, казалось, уменьшался. Драко орал, а Поттеру было так больно, как не было еще никогда. Драко орал, а Поттер в это время сдох и начал разлагаться. Конец флэшбека. Гарри терпел. Опять, снова, как всегда. Герои должны терпеть. Даже если кто-то жестоко и методично рвёт душу на части. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Отрывает кусок и хлещет по свежей ране упругим кнутом. Если бы был человек, который мог бы видеть души, то он понял бы, что душа Поттера вся в язвах, рубцах и шрамах. Личным палачом Гарри был Малфой. Именно Малфой. Поттер даже в мыслях не осмеливался назвать его по имени. Каждый день парень бросался под острый топор с усердием истинного мазохиста. Каждый день парень принимал сладкий яд, не желая даже слышать о том, чтобы бросить это. Каждый день парень позволял пытать себя, насколько хватит фантазии Малфоя. Гарри не мог остановиться. То, что он думал почти полгода назад, чертовых полгода назад, думал, что это любовь, теперь казалось ему до ужаса смешным. Это не любовь. Это намного, намного хуже. Блядская зависимость. Как от наркотиков. Один день, всего лишь один день без этого самодовольного ухмыляющегося лица, без волос, будто измазанных белой краской, без бледных радужек, таких прозрачных, что, кажется, они сливаются с глазным яблоком, и все. Пиздец. Одна встреча с ним возрождает из пепла. Одна встреча с ним ломает так, как ни ломает ничто другое. Гарри стоял перед небольшим зеркалом, висящим над мраморной раковиной в ванной Гриффиндора. Кажется, сейчас он пропускал трансфигурацию. Гермиона опять будет читать тупые нотации, а МакГонагалл будет очень недовольна. То есть двойная мозгоебля. Впрочем, плевать. Герой должен терпеть. Гарри достал из кармана небольшую пластиковую коробочку. Внутри неё хранилась единственная вещь, о которой никто не знал. Не то, что не знал, даже не подозревал, что великому Поттеру она может понадобиться. Гарри использовал бритву каждый день. Подносил холодное лезвие к нежной коже руки, надавливал и медленно резал. Медленно, чтобы растянуть тягучую боль. Кожа лопалась, как перезрелый плод, а кровь лилась радостным потоком, счастливая, что её наконец-то выпустили на волю из тесной клетки под названием "Вены". Низкий болевой порог позволял чувствовать медленное погружение лезвия в плоть и распиливание сосудов. Гарри всегда резал поперёк. Как бы он себя не истязал, как бы он себя не мучал, ему до сих пор не удалось преодолеть простейший инстинкт самосохранения. Всегда, вот так стоя перед зеркалом и смотря, как он режет себе руки, Гарри вспоминал слова из одного маггловского фильма, намертво въевшиеся ему в мозг: "Истинное самоубийство — дело спланированное, размеренное и верное. Многие проповедуют, что самоубийство — это проявление трусости... Эти слова не имеют ничего общего с истиной. Самоубийство — дело невероятного мужества." Вспоминал и всегда с ними соглашался. Поттер еще раз посмотрел в глаза своему отражению, чтобы убедиться, что он уже не передумает, пути назад нет. Парень сжал бритву покрепче. Парень поднял руку вверх, как будто это могло помочь. Парень замахнулся и опустил руку в финальном ударе. Лезвие остановилось всего в нескольких сантиметрах от нежной кожи. Это было предсказуемо. Гарри не смог. Впрочем, как и всегда. Гарри был трусом.