Кошмар

— Ааааааааа! — беззвучный, шипящий (насколько звук «А» может шипеть) и полный ужаса крик сорвался с губ доктора Уотсона ранним утром, стоило ему проснуться и мучаясь головной, и не только, болью поднести руки к лицу. Это был кошмар. Нет, ну честно. На безымянном пальце, тускло поблескивало колечко. Джон распахнул покрасневшие глаза и моргнул. Обручальное, блять… Уотсон сначала не поверил в реальность происходящего, сильно ущипнул себя за ляжку и придушенно ойкнул. Задумчиво коснулся прохладного гладкого золота, даже на зуб его попробовал, не оставляя попытки осознать, что же с ним случилось накануне. Всесторонняя проверка кольца не принесла сколь-нибудь значительных результатов. Золото, как золото. Вполне обычное такое… Колечко простенькое, гладкое, почти как у хоббита Бильбо из дурацкой киношки, которую Джон смотрел в прошлом месяце, без завитушек и наворотов, идеально сидящее на пальце. Но вот память наотрез отказывалась прояснять обстоятельства появления украшения. Да, они отмечали Хэллоуин, да, довольно большой компанией, к огромному неудовольствия Шерлока — социопат же… Джон поежился, вспоминая фигурантов странного дела. Миссис Хадсон, Лестрейд, Молли Хупер, вышеуказанный социопат, Оливия (симпатичная блондинка, которая проходила практику в больнице Джона и, сетуя на одиночество, увязалась с доктором на ожидавшую его вечеринку), а еще… кажется, в разгар веселья явился Майкрофт Холмс. И? Так кто же умудрился окольцевать доктора, да еще так, что тот ни сном, ни духом? Оливия? Молли? Миссис Хадсон? Губы Уотсона, кем-то изрядно зацелованные, предательски задрожали… Джон снова беспомощно посмотрел на кольцо, а потом, подавляя приступ тошноты, на скрытую одеялом… кх… жену? И вот тут-то родился этот безмолвный крик, мало ли кто сейчас спит рядом, накрывшись с головой одеялом, у Марты (чем, черт не шутит) может от громкого вопля приступ случиться. Джон, совершенно непонятным образом, вот так нелепо и таинственно вдруг потерял свободу. И осознание этого было сродни приступу клаустрофобии. Ни Молли, ни Оливия, ни уж тем более почтеннейшая домовладелица не вызывали у доктора никаких желаний, а тем более желания провести с кем-то из них остаток жизни. Это ж катастрофа! Джон давно и совершенно безнадежно был влюблен в совершенно иного человека. Но это — секрет. Ни за что доктор не признался бы никому на свете, что по уши влюблен в своего гениального соседа. Да, в мужчину, да, в социопата, да в полного психа… Джон не питал в отношении предмета своей страсти никаких иллюзий — младший Холмс был совершенно равнодушен как к Уотсону, так и в целом к сексу. Мда… Да, Джон любил эту ледяную глыбу, мучился, страдал и каждый раз, кончая в очередную безликую подружку, едва сдерживался, чтобы не прошептать (простонать, прокричать) то самое запретное имя, которое его губы повторяли сотню раз за день. Джон бредил Шерлоком, мечтал о нем, желал и, маскируя эти постыдные желания, заверял всех желающих его слушать, да и не желающих тоже, в том, что он не гей. В некоторой степени доктора успокаивало только одно — он был свободен и волен оставаться рядом с Шерлоком столько, сколько его капитанской душе будет угодно. То есть, было угодно. Колечко на пальце издевательски блестело, напоминая о том, что все эти вольности остались в прошлом. И если под одеялом прячется не миссис Хадсон, избавиться от брака будет не просто. Оливия своего не упустит, выбраться из ее объятий будет сложнее, чем из плена в Афганистане, а Молли… Молли Джон сам не посмеет обидеть. Дьявол!!! Джон пробежался языком по саднящим от ночной таинственной страсти губам и осторожно сунул руку под одеяло. Пальцы коснулись чужой спины. Кожа горячая, нежная, похожая на шелк. Новообретенная половинка шевельнулась, одеяло приподнялось, и… Уотсон в ужасе зажмурился, ругая себя за то, что до сих пор сидел в кровати, как дурак, дожидаясь пока существо под одеялом проснется. Надо было бежать… Он бы успел скрыться, раствориться среди бездомных приятелей Шерлока, залечь на дно… А теперь вот уже слишком поздно. Открыть глаза сил не было, и Джон, внутренне трясясь и теребя проклятое кольцо, вслушивался в то, что происходило рядом: шуршание одеяла, сердитое и довольно сонное сопение, скрип матрасных пружин. И когда доктор понял, что таким образом ничего узнать не удастся, глаза открыть все же придется, прямо над его ухом раздалось бархатное, хрипловатое и насмешливо-ворчливое: «Ты так и будешь изображать слепого калеку, Джон? Или все же поднимешься, спустишься вниз и сваришь мне кофе? Надеюсь, ты не забыл — я пью черный с двумя кусочками сахара».