Компонент огня

«Тебя не вижу совсем, по иронии чувствую глубже, Но будто не жили с тобой кожа к коже. Это так глупо после всех твоих правил, Ты разлюбил то, что сам мне оставил — Себя» Лиза Громова

      Утренняя прохлада колышет тонкие занавески высокого окна, и этого едва ощутимого ветерка хватает, чтобы прервать чуткий сон девушки, распластавшейся на широкой постели, которая всегда будет велика лишь для одного. Ату тихо мотает головой, привычным жестом трёт глаза и разлепляет веки, с какой-то детской наивностью веря, что сегодняшнее утро будет отличаться от всех прочих.       Она шумно вздыхает от тягостной смеси разочарования и предательства, ощутимым комом вставших в животе, когда садится на постели и опускает ноги на холодный пол. Ута вновь не вернулся домой, как и за день до этого, а до него ещё и ещё — недели, а, возможно, даже месяцы она проводит в одиночестве в их семейном доме.       Каждое утро её голова разрывается от мысли, что пора положить конец бегству брата, заявиться к нему в студию, накричать и потребовать объяснений, но каждый раз она встречается другой, более разумной и холодной мыслью: как она доберётся до студии? Да и, может, он сейчас вернётся? Прямо сейчас она услышит поворот ключей в замке и знакомый голос: «я дома». Она вслушивается. Ничего.       А может, сейчас?       А сейчас?       Ату снова тяжело вздыхает и встаёт с постели, шлёпая босыми ногами о дорогой паркет. На комоде в прихожей бесцельно стоит шеренга хрустальных вазочек, в одну из которых она ежедневно клала по ромашке из их небольшого и давно запущенного сада у дома, а когда тридцать ромашек — по числу дней в месяце — наполняли вазочку, Ату переходила к наполнению следующей. Сейчас на комоде стояло две полные вазочки, а одна заполненная на две трети.       Возможно, и вправду давно пора было настучать по голове нерадивому братцу.       Она выдвигает верхний ящик комода, в котором испокон веков хранились модели для натюрмортов брата, достаёт стеклянный цилиндр с отвинчивающейся крышкой и кладёт в него все цветы.