Сонни

I couln't help but notice your pain [My pain?] It runs deep Share it with me... (2Pac «Pain») * * * Чёрный грум лет шестнадцати, в поношенных домотканых штанах и такой же рубахе, небрежно подсадил Роя в седло и протянул ему поводья. Его узкие тёмные глаза блеснули насмешкой, когда он взглянул на бледные, с тонкими запястьями, руки этого приезжего чужака, едва державшегося в седле. Разве такими руками можно укротить лошадь? Рой и сам знал, что нет — потому-то дядя и отдал распоряжение оседлать для него самого смирного мерина из всей конюшни, по кличке Пегий. А грума звали Сонни. Его кожа была не чёрной, а, скорее, медно-золотистой. Но Рой уже понимал, что здесь, в Кентукки, «чёрной» считалась даже светлокожая русоволосая горничная тёти Эмили — квартеронка Луиза. Он неловко взял у грума поводья и так же неловко выдавил: — Спасибо. Сонни уже открыто усмехнулся, и Рой, легко угадав пренебрежение в его усмешке, вспыхнул от смущения. Это тоже было смешно — краснеть перед рабом, но что взять с приезжего англичашки, неженки, чужака! Вот что наверняка думал о нём Сонни. Рой уже месяц гостил в Кентукки, в дядином поместье «Розовый куст». Всё здесь было ему внове, всё интересно, но так странно… даже дико! В особенности рабство. Рабы! Пусть негры, но они же люди. Христиане! Как может один человек владеть другим, словно вещью? Покупать с аукциона, как лошадь? Сперва от потрясения он открыто высказывал эти крамольные мысли перед дядей и тётей, перед кузинами, но почти сразу понял свою ошибку и теперь предпочитал помалкивать. Всё равно здесь он не мог ничего изменить. Ему сравнялось шестнадцать, он понимал, что только позорит дядю перед другими заезжими гостями. Он и без того стал посмешищем для удалой южной молодёжи — неловкий, неуклюжий, близорукий англичанишка, едва державшийся в седле, малевавший картинки в альбоме, с которым почти не расставался. «Как могла кузина Джорджиана совершить такую непоправимую оплошность — взять и выскочить замуж за какого-то заезжего чужака, художника, даже без титула, хоть и богатого! Этот Чарльз даже не англичанин по крови, его мать была итальянкой! А Джорджиана ещё и уехала с ним в Европу! Какой это был скандал! А теперь… вы только взгляните, какого нескладёху она произвела на свет!» — вот что слышал Рой за своей спиной, вот что читал в жалостливых взглядах, которые бросали на него дядины гости. А во взгляде его чёрного грума читалось презрение. Сонни — и тот презирал его! Сонни, пария в дядином поместье! Как понял Рой из сокрушённых рассказов тёти Эмили, конюшня была последним местом в усадьбе, где мальчишка наконец прижился. Дядя, в своем истинно христианском добросердечии, как заявляла тётя Эмили, неуклонно пытался определить не так давно купленного Сонни сперва в лакеи в господском доме, а потом — в помощники повара на кухне, но безрезультатно. Новый раб был крепким и сильным, несмотря на свой юный возраст, но строптивым и ленивым. Он нарочно портил, разбивал и разрушал всё, к чему бы его ни приставляли. Он загубил любимый севрский сервиз тёти Эмили, уронив поднос. Он разлил полный кофейник на персидский ковёр в гостиной. Он сжёг в камине газеты и письма со стола в дядиной библиотеке — слава Богу, они хотя бы не были очень важными! А на кухне повар Андреа застал его подсыпающим соль в свежеприготовленную луковую подливку для жареных цыплят! Каждый раз, будучи застигнутым на месте преступления, Сонни подвергался справедливому наказанию и опускался всё ниже в иерархии невольников, пока не оказался на конюшне. Дальше ему предстояло бы только собирать хлопок на поле под палящим солнцем. Но на конюшне он задержался, потому что явно любил лошадей и умел за ними ухаживать, как пояснил дяде управляющий Мастерс в присутствии Роя, тихонько сидевшего с книгой в углу библиотеки. — Вот этот парень и поучит тебя кататься верхом, племянник, — объявил ему дядя, весело переглянувшись с управляющим. Рой резонно подозревал, что дядя неспроста дал ему в услужение именно Сонни: чтобы показать, каковы эти негры, за свободу которых так ратуют всякие аболиционисты-янки, в глаза не видавшие черномазых и ничего не знавшие об их врождённой лени и мелком пакостничестве. Рой несколько раз проехал на Пегом вокруг усадьбы в сопровождении грума, а потом решил достичь западной границы дядиных владений. Границей являлась речка Уайт-Крик, в жару пересыхавшая до узенького ручейка, но после недавних ливней, по слухам, сильно разлившаяся. Рой почти уверенно погнал Пегого вдоль хлопковых полей, с которых доносилась заунывная протяжная песня собиравших хлопок негров — видны были только их тёмные, блестящие от пота спины. Потом он свернул на вилявшую среди буковых деревьев узкую тропинку и наконец оказался на обрывистом берегу реки. За его спиной раздавался топот копыт кобылы, на которой догонял его Сонни. Рой резко осадил Пегого, перенеся вес тела ближе к задней луке седла, и с любопытством взглянул с обрыва на желтую, клокочущую внизу воду, в которой мелькали бурые ветки и коряги. И вдруг, передёрнувшись, словно от боли, смирный Пегий громко заржал, будто взвизгнул, а в следующее мгновение Рой, перевернувшись в воздухе, уже кубарем летел прямёхонько в реку! Холодная вода захлестнула его с головой, залила глаза, уши и разинутый в беззвучном крике рот. Рой вынырнул на поверхность, захлёбываясь, судорожно отплёвываясь и кашляя. Течение неумолимо волокло его вперёд, словно какую-то корягу… а плавать Рой умел так же хорошо, как скакать верхом, то есть почти не умел. — Сонни! — в страхе закричал он, надрывая саднившее горло. Никакого ответа сквозь рёв воды юноша не услышал. Изо всех сил борясь с течением, уносившим его прочь, он повернул голову — и тут наконец увидел Сонни. Его грум, спешившись, спокойно стоял на краю обрыва и внимательно наблюдал за тем, как чужак безуспешно пытается доплыть до берега. На его твёрдых губах играла злая усмешка, так ясно различимая, словно Рой смотрел на грума в подзорную трубу. — Сонни! Помоги мне! — снова завопил Рой, молотя руками по воде что было силы. Ужас — ледяной, словно эта вода — затопил его рассудок. Взгляд Сонни был беспощаден, как взгляд змеи, как взгляд самой смерти. — Помоги! Ради Бога! Сонни! Снова с головой погружаясь в реку, Рой обречённо подумал, что скуластое меднокожее лицо грума с презрительно искривлёнными губами будет последним, что ему суждено увидеть в жизни. Лёгкие его разрывались от недостатка воздуха, голова лопалась от боли. — Мама! Мама! — беспомощно крикнул он, будто малое дитя, конвульсивно зажмурившись, чтобы перед смертью увидеть другое лицо — лицо своей матери, тонкое и нежное, с тревожными глубокими глазами. Мама! Мама не перенесёт его гибели, это разобьёт ей сердце! Вдруг, на самом краю гаснущего сознания, Рой услышал рядом громкий всплеск. Крепкая рука схватила его за волосы на затылке, а потом — за ворот мокрой рубашки, вытаскивая на поверхность, к солнечному свету, к теплу. К жизни. Всхлипывая, Рой инстинктивно уцепился за твёрдое плечо Сонни — и тут же получил безжалостный удар кулаком по макушке. — Не трожь меня, англичашка! — гаркнул Сонни ему в ухо, и Рой кое-как разжал сведённые судорогой пальцы. Делая размашистые гребки, Сонни наконец достиг берега, без всяких церемоний зажав чуть живого Роя под мышкой. И так же бесцеремонно швырнул его наземь, едва выбравшись на песок. Всё ещё хватая ртом живительный воздух, Рой повернулся набок, выблёвывая попавшую в желудок воду. Всё тело у него тряслось, как желе, он хрипел и кашлял. Но, с трудом отдышавшись и опершись на локоть, он впился взглядом в презрительное лицо Сонни. Тот стоял прямо над ним, вызывающе скаля острые белые зубы, хотя с него тоже ручьями текла вода, мокрые волосы падали на глаза, а одежда липла к телу. — За что ты хотел… меня убить? — с трудом вымолвил Рой, сотрясаясь в ознобе так, что лязгали зубы. Сонни осклабился ещё пуще, с каким-то глумливым интересом рассматривая его. — Ты про что толкуешь, англичашка? Рехнулся ты, что ли? Рой медленно приподнялся и сел на песке, в упор уставившись на Сонни. — Ты что-то подложил под седло Пегому, чтобы он в конце концов сбросил меня, — уверенно произнёс он как само собой разумеющееся. Даже зубы у него перестали стучать. — Колючки? Шипы аралии? На сей раз Сонни промолчал, упрямо сжав губы. — Тогда тебе следовало бы дать мне утонуть, — отрывисто закончил Рой, продолжая испытующе смотреть снизу вверх в его закаменевшее лицо. — Все бы подумали, что меня просто сбросила лошадь, я ведь плаваю так же плохо, как езжу верхом. Сонни ничего не ответил, но и непроницаемого взгляда не отвёл. — И уж точно никто тут не стал бы обо мне плакать, — воскликнул Рой. — И выяснять, как всё вышло. А сейчас, если я расскажу об этом, тебя продадут на плантации… вниз по реке. Ты же сам понимаешь это! Почему ты меня спас, Сонни, скажи! Он быстро протянул руку, пытаясь ухватить Сонни за край мокрой рубахи, но тот проворно отскочил. Рой не думал, что дождётся ответа, но Сонни, мотнув курчавой головой, невнятно пробормотал: — Потому что ты звал свою маму, англичашка. Я тоже звал когда-то. Но потом перестал. Под изумлённым, непонимающим взглядом Роя он резко отвернулся и принялся небрежно сдирать с себя одежду, пока не остался совершенно нагим. Часто моргая слипшимися от воды ресницами, Рой продолжал смотреть на него, не в силах отвести взгляд. Обнажённое тело раба было так же прекрасно, как тела статуй в галерее Уффици во Флоренции: плавные чёткие линии, напрягшиеся под смуглой кожей мускулы и гармоничные, ласкающие взор пропорции «золотого сечения». На миг позабыв обо всём случившемся, Рой импульсивно пожалел о том, что с ним нет его альбома. Пальцы его машинально сжались, словно отыскав карандаш. Однако тут Сонни повернулся к нему спиной, начав развешивать на кустах свои только что выжатые обноски, и Рой не удержался от потрясённого вскрика. Это изумительное тело, будто отлитое из бронзы великим Микеланджело, было от лопаток до середины крепких бёдер сплошь покрыто рубцами — и старыми, белёсыми, и свежими, тёмно-багровыми. Роя даже замутило от ужаса, и он широко раскрыл рот, хватая воздух, будто снова тонул. Сонни вопросительно и насмешливо покосился на него через плечо. — Ты чего, англичашка? — Боже милостивый… — простонал Рой, порывисто вскакивая с места. — Да что же это такое?.. Ты… ты… тебе действительно стоило бы меня утопить! Он пошатнулся, зажмурившись, и сильная рука Сонни поддержала его под локоть. С усилием разлепив веки, Рой потрясённо уставился ему в глаза. — Это не ты бил меня, — помолчав, отрывисто проговорил Сонни. Рой вдруг отметил, что он впервые не назвал его «англичашкой». А тот неожиданно с прежней бесцеремонностью принялся расстёгивать пуговицы его жилета. — Раздевайся давай. Не обсохнешь — подхватишь лихоманку. Поколебавшись несколько мгновений, Рой послушно разделся донага и сел рядом с грумом на нагретый солнцем камень. Его собственное бледное и худощавое тело странно контрастировало с сильным меднокожим телом Сонни. Косясь на безобразные рубцы на спине грума, Рой судорожно сглотнул, но всё-таки спросил: — Твоя мать — она же не здесь? Не с тобой? Она… — Рой запнулся. Не стоило этого спрашивать. — Я её почти не помню, — равнодушно откликнулся Сонни, опираясь на заведённые за спину руки и подставляя солнечным лучам широкую грудь и впалый живот. — Меня впервые продали, когда я был ещё сосунком. Я только помню, как ревел и звал её, когда меня в первый раз увозил в телеге торговец. Мне было пять. И с той поры меня продают и продают. Я нигде не заживаюсь. Что-нибудь вытворю, меня выпорют — и, глядишь, опять продадут. Он проговорил это очень спокойно и просто. — Но тебя же могут когда-нибудь и до смерти забить! — не сдержавшись, воскликнул Рой. — Почему ты не смиришься, не начнёшь работать, как другие… как остальные… рабы? Он с таким трудом вымолвил это слово, будто оно было ругательством. — А мне такая жизнь ни к чему, — отозвался Сонни так же легко. — А хозяевам подгадить — в радость, делов-то. Пускай забьют, подумаешь! Ты сам сказал, что по тебе здесь плакать некому. Ну а по мне — так и подавно. Странное горячее чувство — не то отчаянная жалость, не то горькая щемящая тоска — поднялось в сердце Роя, хлынув оттуда к глазам, которые наполнились непрошеными стыдными слезами, к кончикам пальцев, которыми он вдруг провёл по иссечённой рубцами мускулистой спине Сонни. Тот вздрогнул и повернулся к нему, пытаясь поймать его руку. Но Рой — откуда силы взялись! — сам удержал его за запястье и принялся водить по тёплой коже — меж лопаток, по смуглому плечу, по изгибу шеи — уже не пальцами, а губами. Ему не казалось, что он делает что-то греховное, грязное. Он ещё никогда и никого так не ласкал… и даже не представлял, что вообще способен на такое! Сонни схватил его за плечо, вынуждая поднять голову. Он тяжело, со всхлипами, дышал, широкая грудь его вздымалась, а в устремлённых на Роя глазах впервые металось волнение, а не равнодушная презрительная насмешка. — Ты что, в самом деле ума лишился, что ли? — с трудом выговорил он, отводя взгляд от голого тела Роя — бледного и хрупкого, казавшегося девичьим рядом с его собственным, смуглым и литым. — Не трожь меня! — пробормотал он, как недавно в реке, когда тонущий Рой цеплялся за него. Но сейчас Сонни его не отталкивал. — Неважно. Это всё неважно, — так же, едва выдыхая слова, но со всей убеждённостью возразил Рой. Он вновь наклонился и провёл теперь уже не губами, а языком по шее Сонни — от горла к ключице, слизывая влагу с его кожи, хватая ноздрями запах горячего тела. Пальцы его слепо прошлись по груди Сонни, по выпуклым рёбрам, нащупывая бугры заживших старых шрамов. — Как ты не умер? — потрясённо прошептал он, вскинув голову и снова отчаянно уставившись в лицо Сонни, искажённое растерянностью и смятением. — Я бы точно умер, если бы со мной… так… Сонни коротко, неловко усмехнулся и сам коснулся его груди, накрыв твёрдой ладонью громко заколотившееся сердце. А потом вдруг осторожно потёр пальцами болезненно напрягшийся сосок Роя. Рой невольно ахнул и передёрнулся, чувствуя, как внизу, в паху, у него тоже всё напрягается до тянущей горячей боли. А Сонни только и прошептал: — Видать, Господь наш Иисус хотел, чтобы я дождался. Он не сказал: «Дождался тебя». Он просто взял лицо Роя в обе ладони, вглядываясь в глаза пристально и изумлённо. И неожиданно провёл потрескавшимися губами по его сомкнувшимся в истоме векам. Опустил руку и крепко сжал в ладони его вздыбившееся, налитое кровью естество. Рой беспомощно вскрикнул, ловя Сонни за плечи, утыкаясь лицом в грудь. И сам вслепую жадно нащупал его твёрдый, запульсировавший под пальцами член, с восторгом услышав гортанный стон, вырвавшийся из горла Сонни. Они ласкали друг друга неумело и пылко, сталкиваясь руками и лбами, глуша поцелуями слитные стоны и совсем не беспокоясь о том, что их может кто-нибудь увидеть. Впрочем, на обрывистом берегу Уайт-Крик не было никого, кроме них и их лошадей. Лёжа в изнеможении после того, как всё закончилось, они крепко держались за руки, сцепив пальцы, залитые выплеснувшимся семенем. Потом Сонни поднялся с земли и поднял Роя. — Одёжа-то высохла, — чуть улыбнувшись, буднично сказал он и шагнул к кустам, на ветках которых сам недавно развесил свои домотканые штаны и рубаху, а рядом — рубашку, жилет и брюки Роя. — Я тебя куплю у дяди, — с силой сказал Рой, сжимая кулаки и глядя на смуглую гибкую спину Сонни, натягивавшего штаны. — Сегодня же. У меня есть с собою деньги. Мы уедем отсюда вместе… в Нью-Йорк, а потом — в Европу. Мне всё равно, что они все подумают… что скажут. Я объясню, что ты спас мне жизнь — это ведь правда. Ты не спорь. Не спорь… — бормотал он бессвязно, как в бреду, обняв Сонни сзади за плечи и прижавшись к нему голым телом. — Не спорь! — шептал он ему на ухо, чувствуя, как дрожит Сонни под его руками, и впервые в жизни радуясь тому, что он может купить человека. Этого человека. Сонни. I couln't help but notice your pain [My pain?] It runs deep Share it with me...