Предоставь мертвым погребать своих мертвецов

Самая страшная часть порки — не боль даже и не радостный вой толпы, не страшна и мысль о скорой смерти, она скорее дарит утешение, позволяет цепляться хотя бы за то, что скоро всё кончится. Страшен не Пилат, скачущим от истерики голосом отсчитывающий удары, и не свист плети за мгновение до того, как она опустится на спину, раздирая кожу по самое мясо. Страшен Анна, и Иисус сам не смог бы сказать, почему. Анна стоит перед ним, прямой и строгий, заложив руки за спину — привычка, чтобы брызги нечистой крови не попали на светлую кожу, отмечает Иисус краем сознания. Лицо его недвижимо, взгляд — темен и нечитаем, и моргает он медленно, ритмично, на каждый пятый удар. Иисус всё ждал, что тот отвернётся, как до этого Каиафа, что его передёрнет, как Пилата, что Анна, в конце концов, будет жадно пучить глаза и глотать слюни, как любой кровожадный ублюдок на его месте, но Анна не выглядит так, словно ему хорошо от того, что врага пытают на его глазах. — Ты не враг мне, — говорит он после, когда с Иисуса снимают цепи, и центурионы отходят разогнать толпу. Иисус лежит у него в ногах, истекая кровью, но Анна не Пилат и не тянется его коснуться, чтобы облегчить страдания. Он так и смотрит на него сверху вниз пару минут, а потом приседает перед ним, опустив одно колено на землю, и их лица оказываются ближе друг к другу. Иисус мог бы плюнуть ему в лицо кровью, но это слишком низко и требует слишком больших усилий. Он пока что уговаривает своё тело просто продолжить дышать. — Ты мне не враг, во мне нет к тебе ненависти, и я не хотел, чтобы ты страдал. До этой ночи — не хотел, — Анна шепчет так тихо, что его голос теряется в гуле толпы. Иисусу приходится вслушиваться в каждое слово. — Что изменилось? — спрашивает Иисус. Словно у них тут светская беседа, вроде одной из тех, что бывали у него с фарисеями, когда он проповедовал по всей провинции. Словно он не присмерти, словно они с Анной — оппоненты исключительно интеллектуальные и рассуждают о божественной премудрости. Хотя Иисусу ли не знать, что каждая беседа в чём-то есть обсуждение планов божьих? — Тебе сделали больно, — Анна понижает голос ещё немного, будто делится секретом. Иисус не понимает — он ждал не того ответа; да, ему делали больно той ночью, били, плевали и издевались, но он не ждал ничего другого от римских солдат, всё, что его заботило — что не все ученики покинули темницу, что кто-то видел, и нужно было стискивать зубы, чтобы не понеслись потом слова о том, что Учитель в свои последние дни стонал, плакал и умолял его отпустить; не за свою репутацию он боялся, а за то, как будет страдать каждый апостол, зная, что страдал сын божий. — Ему было больно от того, что делают больно тебе, — Анна отвечает на его мысли, словно слышит их, как свои. Может, за прошедшую ночь в нём открылся магический дар, может, он стал чудотворцем, может, он демон. Может, у Иисуса просто слишком много написано на измученном лице. — А мне было больно видеть это. Не потому, что он страдал, нет. Он умеет делать это так — я бы смотрел и смотрел, к чему нам эти греческие театры, пока есть он? Иисус не спрашивает, кто такой этот «он», в их с Анной разговорах таких может быть двое, и речь явно не о том, который пишется с большой буквы. Второй «он» присутствовал между ними незримо на каждом допросе. — Ревность, — шепчет Иисус, — есть грех. — Это не первый грех, который я совершил из-за него, — отвечает Анна спокойно. Иисус скорчился в комок на ступенях, Анна одёргивает полу плаща и присаживается рядом, чуть выше, расставив ноги, насколько позволяют тесные одежды, и опустив между коленями сцепленные в замок пальцы. Он смотрит куда-то перед собой — перед ним беснуется толпа, кричащая о распятии, но первосвященник вряд ли видит их, потому что на его лице нет ни страха, ни возмущения. Иисусу кажется, он уже видел такую восковую маску вместо лица ранее — когда шёл воскрешать Лазаря, и сквозь вставшие в глазах слёзы смотрел на его обострившееся жёлтое лицо. От Анны веет могильным холодом и даже пахнет странно — не кровью, а самой смертью. Иисусу хочется отшатнуться от него, как не хотелось от центурионов, тыкавших его копьями под рёбра. — Ещё несколько часов назад я получил бы удовольствие, глядя на твои мучения, — продолжает Анна, и голос у него даже расстроенный немного, как у ребёнка, получившего в подарок на день рождения пару практичных шерстяных носков. — А после тебя казнили бы, и я был бы рад, что исполнил свой долг, и всё остальное могло бы подождать, потому что нет такой беды, которую нельзя поправить, имея время и некоторый запас сил. Так я думал. — Что изменилось? — повторяет Иисус еле слышно. У него пересохло во рту, губы полопались, попросить бы воды, но мысль не задерживается в его голове — он даже поднимается на локте, и пусть он дрожит, ему всё равно важно видеть лицо Анны, слышать его голос, словно то, что скажет Анна, может иметь большое значение. — Что изменилось, первосвященник? Анна оборачивается и смотрит на него, смотрит долго и пристально, и неподвижное его лицо смягчается с каждой секундой, оплывает, как свеча, словно сами кости устали держать натянутым этот нелепый каркас из сухой бледной кожи. — Всё бессмысленно. Жизнь и смерть, твоё учение и служение Господу, борьба с Римом и торги с ним же. Иерусалим может стоять, а может гореть, и кому какое будет до этого дело? — в тёмных глазах Анны Иисус видит своё отражение, перевёрнутое и маленькое, и ему жутковато самую малость — словно его сейчас затянет в эту бездну. — Я собирался сделать тебе больно. Больнее, чем ты можешь себе представить, — неслышно шепчет Анна, а после улыбается едва заметно, и в это мгновение Иисусу кажется, что тот тоже получил божественное откровение. — Но, видишь ли — это тоже бессмысленно. Теперь. Как много вещей теряют своё значение, стоит пристально их рассмотреть. — Господин первосвященник? — за их спинами появляется центурион, большой и высокий, с круглым добрым лицом и маленькой бородкой; он посматривает на Пилата и на толпу, почти не глядя на самого Иисуса, словно тот — самая незначительная деталь этого действа. — Мы расчистили проход. Смертника можно уводить? — Ты не закончил, — выдыхает Иисус, и он уверен, что центурион ухмыляется сейчас в ворот своей формы, уверенный, что напуганный мятежник тянет время, но Иисус правда напуган, ему нервно до сосущей пустоты в желудке, как не было весь допрос и всю порку, и он должен, он чувствует это, должен знать, к чему был нужен весь этот бессмысленный диалог. — Нет, я закончил, — Анна качает головой и поднимается, обтряхивает складки плаща, снова врастает в мраморные плиты, словно сроднился с каждой местной колонной. — Иди с миром, Иисус. Голос его добрый и мягкий — таким провожают в дорогу, а не на казнь. Иисуса берут под руки и волокут к выходу, и пока ещё можно, тот выкручивает шею, чтобы оглянуться и прочитать что-то на лице первосвященника, но тот пропадает из виду за первым же поворотом.