В воскресенье на крыше

Люди не умеют любить. Они могут, но не умеют. Выживают, с каждой прожитой секундой все больше ожесточаясь в ожидании этой проклятой любви, а когда она приходит, не знают, что с ней делать. Мечутся, обжигаются, как мотыльки, летящие на раскаленные лампочки уличных фонарей, как глупые, бегут, потому что не знают, что делать с этим чувством. Наконец решают проявить, выразить то, что скрыто за плотной пеленой трусливой души, но… Но люди не умеют любить. Они пытаются, постоянно наступая на одни и те же грабли, постоянно боясь и снова, и снова убегая. Они хотят выразить свои чувства, но не знают, как это сделать, поэтому никогда не ищут теплых слов и не произносят их. Они ласково улыбаются, подшучивают и дразнят, показывают полное отстранение или неприязнь и надеются, молятся, чтобы объект их глубоких чувств не догадался, что на самом деле скрывается за этим поведением. В любви люди становятся лицемерами, а Миюки больше всего ненавидел в людях именно эту черту. Поэтому он всегда говорил правду, поэтому всегда улыбался, наблюдая за теми, кому неожиданно некуда было сбегать. Он любил ставить таких людей в тупик и смотреть, как они собираются выпутываться из него, не снимая трусливой маски. Масок действительно никто не снимал, продолжая оставаться нечестным до самого конца. Это было самое большое разочарование в жизни Кадзуи, но в конце концов он научился жить и с этим. Примирившись с мыслью, что честным никто не будет, он обещал стать честным сам, даже если все от него отвернутся, но… Но люди не умеют любить, а Миюки все же был человеком. Это было не так сложно признать, как смириться с этим, но Кадзуе все-таки пришлось принять, что он ничем не отличается от остальных, даже если так сильно старается. Он может быть честным, говорить правду в лицо без единой капли страха или сомнений, но так было только до того момента, как и его настигло извечное проклятие живущих на зеленой планете — любовь. С карими глазами, чуть растрепанными волосами и неиссякаемой улыбкой, совершенно глупая и наивная любовь. Совершенно безобидная, но вызывающая неподдельный ужас при каждом случайном соприкосновении, вызывающая желание сбежать, тут же прикрытое очередным идиотским подколом или взявшейся из воздуха шуткой. В большей степени, в жизни Миюки ничего не изменилось, просто в список людей, которых он хочет поставить в тупик перед собственными чувствами, он добавил и себя. Произошло это еще тогда, когда он во второй раз увидел в Сейдо питчера-идиота Савамуру Эйджуна, недавно же, всего два дня назад, в этот список попал еще один. Некто розоволосый. Некто, всегда улыбающийся. Некто, никогда не краснеющий. При первой же возможности Кадзуя как бы невзначай сказал Ре-сану: — Раз уж ты зовешь Курамочи по имени, почему бы тебе не звать по имени и меня? Я не против! И получил холодное: — Нет, спасибо, — и какую-то уж совсем неприятную улыбку. — Эээ, неужто для тебя Курамочи значит нечто большее, чем просто товарищ? Миюки удовлетворенно улыбается, ловя единственную секунду замешательства, но такую очевидную, что даже вечно рассеянный Савамура бы заметил. — Конечно! — невозмутимо отвечает Коминато. — За этот год мы стали хорошими друзьями. Они оба улыбались друг другу, но оба знали, что эта фраза ничего не значит. Фраза для отвлечения внимания, предназначенная, чтобы отвести от себя все подозрения, — Миюки никогда не ловился на такие фразы, прекрасно читая между строк. — "Друзьями"… — задумчиво повторяет кетчер, продолжая идти рядом по заполненному шумными школьниками коридору. — Тогда, полагаю, то, что я хочу стать для него кем-то большим, не вызовет никаких проблем? — Твои сексуальные предпочтения меня не интересуют, Миюки Кадзуя. Ре-сан ускоряет шаг и отрывается от кетчера, сворачивает за угол, изо всех сил сдерживая в себе закипающую ярость. А Миюки улыбается. Ему действительно нравится наблюдать, как люди сами заводят себя в тупик. Проходит два дня, и Миюки продолжает наслаждаться происходящим. Невзначай прикасается, приобнимает, трогает, трогает, трогает, а Курамочи этого даже не замечает. Это замечает только Реске. А еще через пару дней Миюки понимает, что еще одна пара глаз сердито, но беспомощно следит за ним — все те же карие, горящие янтарно-желтым, те, от которых хочется сбежать. Миюки подленько ухмыляется, а Савамура тут же отводит взгляд, хмурит брови и ничего не говорит, кроме вечного: «Придурошный кетчер…». В очередной раз «придурошный» подходит к своему лучшему другу. Тяжелая рука опускается на плечо шорт-стопа, и улыбка Ре-сана становится чуть шире. Вовсе не от радости. Савамура неподалеку отвлекается от мяча в своей руке и мрачно смотрит на двух, стоящих слишком близко. — А эта новенькая менеджер, Харуно-чан, миленькая, да? — сладко протягивает Миюки, намеренно наклоняясь к самому уху Йоичи. Тот от такой неожиданной темы смущается, отодвигает от себя лицо кетчера и бурчит что-то невнятное, среднее между ругательством и другим ругательством. Реске нервно сжимает губы, а Савамура, видя все лишь со спины, с облегчением выдыхает, снова сосредоточившись на мяче. Из-за угла появляется Харуно, неся в руках коробку с инвентарем, и Миюки самодовольно ухмыляется, готовый ко второму удару. Заходит сзади, устроив подбородок на плече друга, и, как ни в чем не бывало, продолжает: — Только взгляни на эти ножки, наверняка она… — чуть приподнимается и долго-долго что-то шепчет шорт-стопу на ухо, от чего тот все больше напрягается и начинает покрываться красными пятнами. Наконец Харуно-чан уходит в сторону тренерской. В это же время Ре-сан приближается к парочке с битой на перевес, а Миюки прекращает свой пламенный шепот, потому что в его шлем врезается мяч. — Иногда я забываю, что ты тот еще извращенец, — произносит Курамочи, еще больше накалив и так напряженную ситуацию. — Если ты думаешь, что у тебя есть время, чтобы перешептываться с Миюки, то так и останешься слабаком до конца своих дней, — первое, что произносит Реске, подходя к друзьям. Со своей извечной улыбкой на устах сейчас он казался действительно злым. У Йоичи от такой неожиданной для него реакции даже холодок по спине прошелся. — Ре-сан, что-то случилось? — У нас скоро важная игра, а ты прохлаждаешься - вот, что случилось, — холодно отвечает Коминато, разворачивается и уходит, маня за собой шорт-стопа. Оборачивается еще раз, чтобы бросить в сторону Кадзуи последний яростный взгляд, но Миюки все равно. Миюки стало все равно еще с той секунды, когда он услышал за своей спиной обиженно-рассерженное: — Ты собираешься сегодня со мной тренироваться, Миюки Кадзуя?! — Необязательно всегда кидать в меня мячи, чтобы чего-то добиться, Савамура, — отвечает кетчер и лучезарно улыбается. — В твоей голове все равно ничего нет… — бурчит Эйджун, уходя в сторону буллпена. Миюки улыбается, молча следует за питчером и весь оставшийся день искренне наслаждается обиженным бормотанием, сомкнутыми в недовольную кривую губами и раздраженным взглядом, всегда незаметно следящим за всем, что происходит с Кадзуей. Миюки видел маски, и впервые это его по-настоящему радовало, потому что Эйджун, чистый и наивный Эйджун, оказался тем еще лицемером. Вплоть до воскресенья Миюки радуется тайно. Утром на тренировке он находит момент, когда все его жертвы поблизости, и подсаживается к Ре-сану и Курамочи на скамеечку. На соседней Савамура громко спорит с Фуруей о чем-то глупом, а Харуичи пытается его успокоить. Наконец Сатору, полностью игнорируя продолжающего кричать Эйджуна, встает и направляется к кранам с водой. Харуичи почти сразу же уходит следом, и Савамура остается один. Глубоко выдыхает, что-то бормоча себе под нос, и задумчиво смотрит перед собой. — Эй, давай сходим после тренировки в школу, — наконец заговаривает Миюки, уверенный в том, что все, кто должен, его слышат. — В воскресенье? Зачем? — недоумевает шорт-стоп. — Побродим по пустому зданию, — улыбается кетчер. — Тем более, что мне нужно с тобой кое о чем поговорить, а там атмосфера подходящая. В этот момент напрягаются оба — Реске и Савамура. — О-о! Я еще ни разу не был в пустой школе, — восхищенно восклицает Эйджун, хотя Миюки видит, что в нем нет ни капли восхищения. — Можно мне с вами? — Тебя никто не звал, — отвечает Кадзуя, едва сдерживая смех, и легонько хлопает питчера по его пустой головушке. — Отчего же, — возражает слишком добрым голосом Ре-сан. — Пусть идет, я тоже пойду за компанию. — Старший брат! — восклицает полный благодарности Эйджун. — Я и Харуччи с нами позову, — объявляет следом питчер и тут же машет Коминато-младшему, но Миюки его останавливает. — Ты, и больше никого, нас и так слишком много. — Злой ты, Миюки Кадзуя, — обиженно отвечает Савамура, но подчиняется. * Через два часа они уже в холле школы. Безлюдное, пустое здание вдруг показалось неожиданно огромным. Миюки прошелся по рядам со шкафчиками для обуви, Савамура прокатился по скользкому полу длинного коридора, Курамочи бесцельно бродил туда-сюда, ожидая от Кадзуи «серьезного» разговора, а Ре-сан внимательно следил за каждым движением кетчера, готовый в любой момент помешать ему сделать что-либо, что в планы Коминато не входило. — Так о чем ты хотел поговорить? Миюки не отвечает, лишь указывает пальцем вверх, направляется к лестнице и только потом говорит: — Для этого нам надо подняться на крышу. За этими двумя тут же подтягиваются Ре-сан и Савамура. Эйджун идет впереди всех, вдохновленный тем видом, который ему откроется с крыши школы, Миюки идет за ним, потом Йоичи и последним поднимается Реске. Второй этаж, третий, вот они уже скоро пройдут четвертый и выйдут к выходу. Проходят пролет между третьим и четвертым, доходят до четвертого, и здесь Ре-сан не выдерживает и утаскивает Курамочи за собой в коридор. — Ре-сан, что ты делаешь? — прижав шорт-стопа к стеночке, Коминато внимательно прислушивается к голосам на лестнице. К этому времени Савамура достиг конца лестницы, обернулся и обнаружил, что за ним идет только Миюки. Через секунду Миюки обнаружил, что Савамура решил спуститься обратно, чтобы узнать, куда запропастились эти двое, что ни в чьи планы никак не входило. Он остановился на четвертом и через пролеты посмотрел вниз, но никого не увидел. — Что происходит? — снова спросил Курамочи, настороженно нахмурившись. — Заткнись, или я заткну тебя по-другому, — раздраженно прошипел Реске. — В смысле? — О! Кажется, я что-то слышал оттуда, — Эйджун обернулся и удивленно посмотрел на открытую дверь четвертого этажа. Потом сделал шаг в ее сторону, но его остановили теплые сладкие губы. На несколько секунд в школе снова стало так тихо, будто здесь не было ни души. Ре-сан тоже заткнул Курамочи весьма своеобразно. От неожиданности шорт-стоп застыл и пришел в себя только когда острый влажный язычок прошелся по нижней губе, недвусмысленно намекая на продолжение. Йоичи попытался отстраниться, но Реске только крепче прижал его к стенке, надавил пальцем на подбородок, чтобы Курамочи открыл рот, и углубил поцелуй. Шорт-стоп вцепился пальцами в белую форму своего семпая, но силы в руках совсем не было, будто кто-то высосал ее всю. В конце концов он сдался и крепко зажмурился, незаметно все больше расслабляясь, и, когда Коминато наконец отстранился, Йоичи уже сожалел о том, что это случилось так быстро. — В смысле займу твой язык чем-то более приятным, чем разговор, — ответил Ре-сан на последний вопрос Курамочи, хотя тот уже давным-давно забыл, о чем речь. В этот же момент Миюки отстранился от Савамуры и хриплым голосом проговорил: — Мы же на крышу шли? Бедному Эйджуну ничего не оставалось, как растерянно кивнуть и молча наблюдать, как его тащат вверх по лестнице. Через какое-то время дверь выхода на крышу громко хлопнула. — Перестань возиться с Миюки Кадзуей, это меня раздражает, — совершенно серьезно объявил Реске. Курамочи рассеянно кивнул, не до конца понимая, что имеет в виду его семпай, и пошел вниз по лестнице следом за Коминато. Они спустились на третий, потом дошли до второго, и тут шорт-стоп остановился. — Точно! Миюки же хотел поговорить со мной о чем-то… — Уже передумал, — перебил Ре-сан, схватил товарища за запястье и потащил вслед за собой. Но Курамочи остался неподвижным, заставив застыть и Ре-сана. — Ре-сан, ты поцеловал меня, а теперь уводишь от Миюки, как будто он мне в любви хочет признаться. Я что, похож на твою девушку? — Да, — неожиданно твердо ответил Коминато. — Какие-то проблемы? — Э… нет, — тут же ответил Курамочи, нервно сглотнув, и они продолжили спускаться вниз. Он догнал Ре-сана, высвободил свое запястье и тут же взял Реске за руку, улыбнулся и подумал, что было большой глупостью с его стороны скрывать свои чувства все это время, постоянно убегать и прятаться лишь из собственной трусости. Это совсем не круто. А в это время, стоя на крыше старого здания, Миюки думал об обратном. Притихший и покрасневший, как помидорка, Савамура стоял рядом, пальцами вцепившись в высокое ограждение, и смотрел вдаль, явно не любуясь закатом. Кадзуя взъерошил его волосы и краем глаза заметил, что уши первогодки еще сильнее покраснели. В это воскресенье Миюки понял, что люди все-таки умеют любить. Именно для этого им и нужны маски, ведь без них, без каких-то попыток достучаться, без какой-либо опасности, без какого-либо страха любовь теряет всю свою красоту и очарование. Без этого, даже если ты любишь по-настоящему, ты никогда не сможешь донести свои чувства. И даже если для этого нужно стать лицемерами, люди будут ими, потому что это лучше, чем молчать и так никогда и не узнать, были ли твои чувства взаимны.