Зима от весны

Он приходит по воскресеньям. Каждую неделю без опозданий. Ровно в семь часов вечера, когда ночь накрывает город за окнами тёмной дымкой с алмазным звёздным мерцанием и апельсиново-рыжими пятнами фонарей вдоль сетчатых переплетений дорожных полос. Он никогда не звонит в дверь. Стучится ровно три раза, после чего садится на пол, вытянув длинные ноги в коридор. На нём, как правило, джинсы, трикотажный мешковатый джемпер, кроссовки и перчатки без пальцев, не спасающие от промозглого зимнего ветра. Он греет замёрзшие ладони о бумажный стаканчик кофе и молча ждёт, пока Диппер не открывает дверь. Однажды Диппер, еще не успевший привыкнуть к его визитам, ушёл из дома на весь вечер воскресенья, а когда вернулся — далеко за полночь, — Билл всё еще ждал его. Сидя на холодном полу, держа в пальцах смятый стаканчик и спокойно глядя на Пайнса снизу вверх. — Твой кофе остыл, — сказал Билл. — Я его выбросил. Диппер застыл, не зная, как реагировать и что говорить в ответ. — Прости, — выдавил он наконец, — прости, я… не знал, что ты придёшь. Ты не предупредил, так что… Билл неопределённо повёл плечом. — Не извиняйся. — Мне в самом деле неловко. — Зря. Мне всё равно, — он поднялся на ноги и убрал спутавшиеся наушники в карман джинсов. — Я был бы в порядке, даже если бы ты не пришёл. Диппер знает, что это не так. Билл не был бы в порядке. Никогда не был. Билл всегда приносит с собой два стаканчика кофе и пьёт свой еще горячим, обжигая язык. Горький напиток без молока и сахара Дипперу не по вкусу, но он каждый раз говорит «спасибо», улыбается и, сидя с Биллом бок о бок на кухне с выключенным светом, выпивает всё до последнего глотка. Они мало разговаривают и еще реже говорят о себе. Они касаются друг друга, словно нет никаких границ личного пространства, словно это позволительно — вот так дотрагиваться до человека, о котором не знаешь почти ничего, кроме, разве что, имени и того, что руки у него всегда холодные, а на тыльной стороне ладони между большим и указательным пальцами белеет маленький треугольный шрам. Еще — что он редко позволяет себе улыбаться, а когда улыбается, то делает это вполсилы, краешком рта, и его улыбка быстро тает в темноте комнаты. Становится серой, сумрачной, и почти никогда не касается глаз. Дипперу нравится подолгу держать его ладони в своих, пытаясь согреть. Обводить кончиками пальцев заострённые линии скул, точёный абрис челюсти, шею, с которой он стягивает длинный пропахший табачным дымом шарф. Под длинными рукавами джемпера у Сайфера кожа сплошь усеяна тёмными рубцами сигаретных ожогов, и Билл, позволяя Дипперу касаться этих отметин, пересчитывать их и даже целовать каждый багровый след, никогда не рассказывает о причине их появления. Диппер не спорит. Касается мягких светлых волос, вдыхает терпкий запах сигарет и жмётся лбом к чужому виску, чувствуя, как Билл судорожно сминает в пальцах край его футболки. Билл всегда проводит у него целую ночь. Билл никогда не остаётся после.

У меня внутри человеческое стадо; Не кричи. Я — такой же, как ты.

Они знакомятся в начале декабря, когда первый снег заметает улицы белым искристым крошевом, чтобы тут же растаять под ногами в некрасивую грязную слякоть. Часы показывают два ночи, громкая музыка отдаётся в висках, а третий по счёту ряд шотов, подсунутый Дипперу друзьями, определённо оказывается лишним. Танцпол кружит перед глазами, запахи табачного дыма, сладких женских духов и выпивки вызывают тошноту, и Диппер, стремясь глотнуть свежего воздуха, выходит из клуба на улицу. Его куртка осталась в гардеробе; он забрал только шарф, чтобы не застудить горло, и в одной футболке чертовски холодно, но, ёжась на ветру, Диппер понимает, что это в самом деле помогает прийти в чувство. Когда из-за угла доносятся звуки борьбы и чья-то ругань, приглушенная монотонным гудением музыки, Диппер уже почти трезв. Почти — потому что его здравого мышления, очевидно, не хватает, чтобы понять: вмешиваться в чью-то пьяную драку — далеко не лучшая идея. Он быстро шагает за угол, собираясь разнять потасовку, но замирает на месте, как только видит, что происходит на самом деле. Их двое. Одному — высокому и худому блондину, прижатому лицом к стене, — на вид не больше двадцати. Он шипит от боли, когда кирпичная кладка царапает его скулу, и тщетно пытается вырваться, но второй, будучи крепче, старше, шире в плечах, держит слишком крепко. Диппер, стоя поодаль, остолбенело глядит на то, как мужчина накрывает рот парня широкой ладонью, а вторую сжимает на его ягодицах и тут же упирается пахом, трётся, не обращая внимание на протестующее мычание и сдавленную, приглушённую сквозь пальцы ругань. Это выглядит отвратительно. Несмотря на то, что Дипперу самому только-только исполнилось девятнадцать, и он даже ниже того парня, которого так бесцеремонно прижали к стене, и дрался он за всю свою жизнь лишь дважды — оба раза закончились для него весьма плачевно, — шагает вперёд. — Я вызвал полицию! — он говорит это как можно громче и, дождавшись, когда эти двое обернутся к нему, демонстративно поднимает телефон в воздух. — Они будут здесь через пару минут. Очень советую прекратить то, что вы делаете, прямо сейчас, иначе… Он не успевает договорить. Мужчина, чертыхнувшись, смеряет Диппера встревоженным взглядом, после чего очень быстро отшатывается в сторону и, не позволяя остановить себя, бегом направляется к противоположному концу улицы. Он скрывается за частым рядом домов уже через несколько секунд. Только тогда Диппер позволяет себе убрать телефон в карман, оглядеться по сторонам — нет ли кого поблизости, — и подойти ближе. Парень, одетый, как и Диппер, только в футболку и джинсы, даже не глядит своему обидчику вслед. Он обнимает себя за плечи и медленно съезжает спиной по стене прямо на землю. Диппер опускается рядом. Он замечает, что шея парня сплошь покрыта тёмными пятнами, а ближе к плечу под съехавшим краем пуловера отчётливо виден след от зубов. — Пойдём в клуб? — предлагает Диппер, когда понимает, что парень, упёршийся лбом о собственные колени, не собирается первым начинать диалог. — Выпьешь воды, придёшь в себя. Согреешься. Тут холодно, просто жуть. Незнакомец вскидывает подбородок и, прямо глядя на Диппера, качает головой: — Я туда не вернусь. У него ободрана щека, губы разбиты, а кровь запеклась в уголке рта. Он совершенно точно пьян, и теперь, изучая его лицо, Диппер уже не уверен, что этому парню исполнилось хотя бы восемнадцать. — Тогда давай заберём куртки, — мягко, насколько позволяют выпитое спиртное, и холод, и нервы, говорит он. — И пойдём… не знаю. Домой? Я провожу тебя, если хочешь. Он почти не удивлён услышать ответ: — Только не домой. — Просто дай мне свой номерок, — настойчиво повторяет Диппер, — я заберу твою куртку, а потом мы сообразим, куда идти. Слушай, не будь дураком. Оставаться здесь нельзя. По крайней мере, без верхней одежды. Проходит почти минута в полном молчании, прежде чем парень кивает, поднимается на ноги и, порывшись немного в кармане джинсов, вкладывает Дипперу в ладонь смятый бумажный квадратик. Стараясь не медлить, Диппер забирает из гардероба куртку и чужую толстовку. Нелепую, ярко-жёлтого цвета, cлишком тонкую для начала зимы. Возможно, всему виной алкоголь, или так сказывается влияние безрассудно доброй и открытой для целого мира Мейбл, но, вернувшись обратно, он отдаёт безымянному блондину свою тёплую куртку, а сам накидывает на плечи толстовку. Его новый знакомый не произносит ни слова, пока Диппер пытается одеть его, и не принимает в этом процессе никакого участия. Даже когда Пайнс, выдохнув, снимает свой шарф и наматывает ему на шею, скрывая за плотной шерстяной тканью следы укусов и кровоподтёки, всё, что делает этот парень — прячет руки в карманах и спокойно интересуется: — Сигареты есть? Диппер качает головой: — Я не курю. — Тогда выпьем кофе, — решает незнакомец и, повернувшись к Дипперу спиной, решительно идёт к дороге, — или чай. Или… да плевать, я согласен на что угодно, если это что-то будет достаточно горячим. Диппер едва поспевает за его быстрым шагом, когда они идут по улице, засыпанной снежными хлопьями и залитой рыжими огнями фонарей. Те мелькают яркими бликами в лужицах талого снега и бросают от их фигур длинные косые тени на щербатый тротуар. Всё это странно, и Диппер, очевидно, до сих пор немного пьян, но он не имеет ничего против этой неожиданной прогулки, и того, как холодно в тонкой насквозь продуваемой толстовке, и того, что его спутник, зябко ссутулившись, не произносит больше ни слова. Спустя минут десять они подходят к витрине какой-то богом забытой забегаловки, на двери которой висит табличка «Закрыто на ремонт», и блондин, ругнувшись, пинает забрызганную грязью стену. Диппер даже не задаётся вопросом: имеют ли его действия причину? Зачем он вообще поступает подобным образом и что руководит его отчаянным нелепым порывом? Он принимает негласные правила игры, и ему наплевать. Не обращая внимания на удивлённый взгляд своего попутчика, Диппер подходит к обочине и вскидывает руку вверх. Машину удаётся поймать почти сразу; этот странный парень не спорит, не спрашивает ни о чём, даже когда Диппер за рукав куртки тянет его в тёплый салон и садится рядом, называет водителю адрес, а потом расплачивается по счётчику, а еще позже, у дверей, попадает ключом в замочную скважину лишь с третьего раза и, распахнув перед своим новым знакомым дверь, предлагает тому войти. Спустя пару часов, когда они допивают по третьей чашке кофе, а за окном по небу разливается прозрачно-золотыми и розовыми полосами рассвет, парень вскидывает на Диппера пронзительный взгляд и вдруг произносит: — Даже не знаю, как тебя отблагодарить. Диппер кривит рот немного нервной улыбкой и пожимает плечами: — Ничего не нужно. — Неправда, — возражает его собеседник, — так не бывает. — Забудь об этом, ладно? — Просто скажи. Парень говорит тихо и очень твёрдо, с такой непоколебимой решимостью, что Диппер попросту не может с ним спорить. — Угостишь меня как-нибудь кофе, — смеётся он, хотя на деле ему ничуть не смешно. — И скажешь искреннее «спасибо». — Спасибо, Диппер. — Ч… что? Откуда ты… — Диппер осекается, понимая, что его новый знакомый держит в ладонях кружку, сплошь украшенную яркими водонепроницаемыми стикерами и надписью: «Диппер и Мейбл навсегда». — Ага, понял. В любом случае, пожалуйста. Я был рад помочь. И, между прочим, — твоё имя мне всё еще неизвестно. — Имя как имя, ничего особенного, — парень безразлично пожимает плечами. — Лучше скажи, когда будешь свободен для кофе. — Понятия не имею. Как насчёт следующего воскресенья? Скажем… в семь вечера? — Диппер снова улыбается и говорит это наобум. Почему-то он уверен, что они никогда больше не увидятся. Такие встречи — странные, почти безмолвные, связывающие участников незримой нитью, прочной, как цепь, и по неясной причине запечатлевающиеся в памяти на долгие годы, случаются слишком редко, чтобы надеяться на их повторение. Но его безымянный спутник кивает, как будто ставит отметку на будущее, и молча допивает свой кофе с таким видом, словно для него никаких сомнений не существует в принципе. Уходя с рассветом, он отказывается брать куртку, но, помедлив, оставляет на шее шарф.

Жизнь — это кайф, видно едва, Что будет дальше. Счётом "раз-два" Откроются двери.

Он возвращается в следующее воскресенье. Снова в неподобающе лёгкой одежде, зато — всё с тем же шарфом, терпко пропахшим табачным дымом. У него в руках два стаканчика кофе, и на одном из них Диппер читает короткую надпись: Билл. Открывая перед Биллом дверь, в глубине души он уже понимает, что это — не разовый случай, от этого не избавиться, не отделаться так просто. На самом деле, Диппер не испытывает ни радости, ни досады. Ровным счётом никаких эмоций, кроме одного твёрдого и ясного понимания: это правильно. Правильно, что Билл сейчас здесь. Что он продрог до костей, что снежные хлопья не тают в растрёпанных волосах, что синий шарф у него на шее так хорошо подходит к ярким голубым глазам. Пайнс делает первый глоток кофе, морщится от горького вкуса и признаётся: — Я больше люблю с сахаром и молоком. — Да, помню. Но это неважно, — не дожидаясь приглашения, Билл с ногами забирается на его постель, упирается спиной в стену и коротко улыбается, когда Диппер садится рядом. — Ты привыкнешь. Он абсолютно прав. Диппер привыкает к этому, как к самой прекрасной и правильной вещи на свете.

Серый от грязи лёд — это обычный цвет. Он никогда не врёт. Это ни да, ни нет.

С их первой встречи проходит почти четыре месяца, прежде чем Диппер позволяет себе спросить: — Почему? Время близится к пяти утра, и рассвет, дождливый и туманный, еще не успел сменить собой ночь, но уже чувствуется в густом и тягучем, насквозь отсыревшем воздухе, и в том, что Билл, удобно устроивший голову у Диппера на коленях, почти не отрывает взгляда от его лица и старается как можно реже оборачиваться к окну. Он, не глядя, находит руку Диппера и сжимает его запястье в пальцах. Закрывает глаза. Говорит негромко: — Потому что ты не хочешь, чтобы всё было иначе. Диппер проводит подушечкой большого пальца по его щеке и лишь на мгновение задерживается, коснувшись уголка губ. — А ты? — Я не думаю об этом. — Но приходишь каждый раз. — Могу и не приходить, — не меняясь в лице, Билл отпускает его руку, — если так будет нужно. — Кому нужно — мне? Билл улыбается, и от вида его улыбки, сухой и скучной, сердце в груди у Диппера сжимается протяжным болезненным спазмом. Он не может сделать вдох и просто молчит, задыхаясь своей ледяной тоской, пока не чувствует, как Билл снова касается его руки — тесно сжимает в своей, тянет на себя и коротко касается губами внутренней стороны запястья. Это действительно помогает. Горечь, вставшая в горле комом, никуда не уходит, но теперь он, по крайней мере, снова может дышать.

Значит, не надо правды и лжи. Видишь: зима от весны бежит.

Проходит еще два месяца, когда Билл впервые целует его. Они стоят на балконе, вдыхая разлитое в воздухе душное тепло — дым сигареты, которую Сайфер докурил уже до середины, перебивает все прочие запахи, — и Билл, глядя на то, как Диппер опирается локтями о стальную перегородку и смотрит на город, мерцающий под ними тысячами огней, тушит сигарету о перекладину, сбрасывает окурок и делает шаг вперёд. Он целуется глубоко, тягуче-медленно, жадно. Его пальцы сжимаются в волосах Диппера, и тот приглушённо стонет, отвечая на поцелуй. На их языках смешивается горький табачный привкус. Диппер позволяет толкнуть себя к стене, забраться ладонями под футболку, а когда Билл отстраняется, чтобы посмотреть на него, нервно выдыхает: — Боже, Билл, — его пальцы дрожат, и ему приходится обвить руками шею Сайфера, чтобы хоть как-то унять дрожь, — я даже не знаю, есть ли тебе восемнадцать. Вообще-то, он понимает, что Биллу, пускай на первый взгляд тот и кажется хрупким и юным, больше двадцати. При ближайшем рассмотрении Сайфер уже куда меньше походит на подростка, несмотря на худобу и манеру носить эти мешковатые свитера, кеды и тканевые перчатки без пальцев. Но он чувствует необходимость сказать хоть что-то, и это замечание — первое, что приходит в голову. — Мне двадцать два, — Билл фыркает, с заметным скептицизмом взирая на него сверху вниз, — не будь таким идиотом. Диппер тянется вперёд и прячет лицо в перекате его плеча. Ему тяжело дышать, голова кружится, и он только кивает, когда Билл легко толкает его в сторону выхода с балкона и говорит: — Пойдём в дом. Они возвращаются в гостиную, и там, опустившись в глубокое кресло, — Билл снизу, а Диппер на нём, сидя на его бёдрах, обхватывая талию коленями и до боли сжимая плечи, — целуются снова. На этот раз — дольше. Ярче, голоднее. Диппер не хочет, чтобы наступало утро, но рассвет всё-таки растворяет собой уютную темноту, в которой нет ничего, кроме Билла, его рук, его запаха, его языка и губ, его улыбки и тихого шёпота на ухо: «Будь». Будь, будь, будь - исступленная, отчаянная мантра. Заклинание, теряющее всю свою силу под утро. Когда с наступлением рассвета Билл снова уходит, Диппер закрывает за ним дверь и думает: это изменит всё. Вот только ничего не меняется. Билл продолжает приходить каждое воскресенье, приносить с собой два стаканчика кофе и оставаться у него до утра. Иногда они целуются — это всякий раз происходит спонтанно, и Билл всегда тянется к Дипперу первым, — а иногда просто лежат на кровати в обнимку, любуясь мельканием полос света на потолке, и Диппер тычется носом Биллу в шею, касается губами плеча, гладит по светлым волосам, а тот, сжимая его руку в своей, не говорит ни слова против.

Значит, не надо слов. Хлопнула чья-то дверь.

Спустя месяц Билл произносит: — Ты мне нужен, — и в бархатном полумраке комнаты это не звучит откровением, не шокирует. Диппер понимает, что это даже не признание в любви — это что-то большее. Нечто куда более глубокое, и оно, растворённое в воздухе, словах, в тихом голосе Билла, необъяснимым образом заставляет сердце пропустить удар. — Это хорошо? — спрашивает он тихо. Билл лишь качает головой. — Терпеть не могу быть зависимым, — сухо говорит он. — Оно по рукам и ногам вяжет. Ненавижу. Полагал, с людьми, в отличие от зависимостей иного рода, выйдет легче — что эмоции в порядке вещей, что это не будет так… травмирующе. Но я ошибался. Это всё… — …правильно, — заканчивает за него Диппер. — Ты полный придурок, если думаешь иначе. Билл, слушай: то, что у нас с тобой происходит — правильно. — Полная чушь. И ты это знаешь. В этом, — Билл теперь уже зло и болезненно выплёвывает каждое слово, — нихера правильного нет. — Я люблю тебя. — В курсе. — А ты — любишь меня. — Нет, — Билл качает головой, — совсем нет. Я нуждаюсь в тебе. Я тебе доверяю. Ты нужен мне слишком сильно. Лучше бы тебя вообще не было: ни в моей жизни, ни в чьей-либо ещё. Лучше бы ты не существовал. Чтобы мы не знали друг друга никогда, никак, ни при каких обстоятельствах. Моя зависимость от тебя, дружок, болезненная. Неправильная. Для меня так особенно. Если хочешь знать, я мечтаю, чтобы ты навсегда исчез. Мне тогда будет проще. Но я того же боюсь больше всего на свете — представляешь, мне кажется, что тогда меня тоже не станет. Это не любовь, малец, не дури. Так не бывает. Это — куда хуже. Диппер думает: возможно, он прав. Возможно, всё так и есть, но слушать его дальше попросту невыносимо. Лихорадочно облизнув пересохшие губы, Диппер подаётся вперёд. Стягивая с Билла футболку, он неотрывно смотрит ему в глаза, а потом, когда накрывает ладонью наполовину возбуждённый член через два слоя ткани, испуганно выдыхает: Билл давит ему на плечи, опрокидывает на спину и, выдернув собственный ремень из шлёвок, сводит запястья Диппера над головой и крепким узлом прикручивает их к резному металлическому изголовью. Билл спрашивает: а ты, ты мне доверяешь? Диппер не уверен в этом, но всё равно твёрдо кивает в ответ. Это меньше всего похоже на обычный секс, занятие любовью, трах — ни одно из известных Дипперу слов не описывает происходящее в полной мере. Билл задирает его футболку до самых запястий, снимает с них обоих джинсы и бельё и делает всё так медленно, что Диппер готов осыпать его проклятьями: чёрт бы тебя побрал, давай же, Билл, твою мать… Он действительно чертыхается, шипит сквозь зубы, когда Билл, полностью раздев его, припадает влажным горячим ртом к подключичной ямке. Проходится языком по выступающей косточке, прикусывает кожу у плеча, обводит каждый изгиб, каждую линию тела под своими руками. Билл кусает, целует его шею до тех пор, пока у Диппера не темнеет перед глазами, и он не принимается сбивчиво и исступленно звать Билла по имени. Тот сцеловывает эту мольбу с его губ, но не делает ничего, чтобы Дипперу стало легче. Билл тянется, чтобы поцеловать каждое из связанных запястий, а потом берёт два пальца Диппера в рот и вылизывает их ловким умелым языком, проходится самым кончиком между ними, там, где особенно хорошо, и чуть прикусывает чувствительные подушечки — ярко, почти болезненно остро. Билл покрывает лицо, и линию челюсти, и грудь Диппера поцелуями. Там, где рёбра выступают под тонкой кожей, он ведёт языком длинные полосы вдоль, а когда легко сжимает зубы на отвердевшем соске, Диппер, не удержавшись, стонет — протяжно и громко. Этот стон Билл ловит губами, проглатывает его вместе с выдохом своего имени и горьким табачным оттенком, снова смешавшимся на их языках. Диппер выгибается навстречу его прикосновениям, податливо жмётся к ладоням и стонет вперемешку с отчаянной сдавленной руганью, когда Билл с неторопливым удовольствием вылизывает его подвздошную косточку и ведёт ртом до бедра; он целует жадно, голодно, оставляя за собой тёмные отметины, а когда особенно больно прикусывает кожу на внутренней стороне, Диппер вздрагивает и пытается отстраниться, выкручивает связанные руки. Но Билл, кажется, вовсе не замечает ни его приглушённого вскрика, ни рывка, подавленного тяжестью чужого тела. Будь на месте Билла кто-то другой, Диппер мог бы подумать, что его попросту пытаются свести с ума. Исступленным желанием доводят до срыва, мольбы, чтобы обострить удовольствие и сделать их первый раз ярче. Но никого другого нет и не будет. Есть только он и Билл, и Диппер понимает: здесь нет никаких скрытых мотивов. Билл делает это с ним, потому что может и — что еще важнее — хочет. Потому что мнение Диппера его особо не волнует, а еще он знает, что Диппер хочет этого не меньше, а значит, умолять Сайфера бесполезно. Диппер кусает губы в попытке подавить рваный скулёж, пока во рту не появляется холодный металлический привкус. Он позволяет Биллу слизать кровь с его прокушенной губы и жмурится, чувствуя, как комната кружит перед глазами, когда Билл трётся животом о его возбуждённый член. — Под подушкой, — говорит он едва различимо, — всё, что нужно, — у меня под подушкой. Перед тем, как отыскать необходимое, Билл целует Диппера под коленом и влажно проходится языком по неглубокой залитой темнотой лунке над другим. Потом всё-таки достаёт презервативы и лубрикант, разводит колени Диппера и, устроившись между ними, щёлкает крышкой. Сразу два холодных и скользких пальца проникают в Диппера одновременно с тем, как Билл накрывает его раскрытый рот своим. Ловит глубокий протяжный стон, проталкивая пальцы до самого конца и разводя их внутри. Третий палец заставил бы Диппера вскрикнуть, но Билл затыкает ему рот своим языком, и потому всё, что он может — это насаживаться на трахающие его пальцы, подаваться навстречу, вскидывать бёдра, изнывая от невозможности прикоснуться к своему члену, и чувствовать волнительную дрожь внизу живота, и сбившееся дыхание, и то, как краска жгуче приливает к щекам. — Билл, — просит он, когда Билл отстраняется, оставляя у него в груди океан, пропасть, Марианскую впадину, залитую пустотой, — пожалуйста… Он понимает, что просьба не имеет особого смысла, и что Билл навряд ли прислушается, но Сайфер действительно замирает. А потом мир перед глазами гаснет. Лишь для того, чтобы секунду спустя вспыхнуть в сотню раз ярче прежнего.

...жить — значит видеть вновь То, что теперь.

Диппер просыпается только к полудню. Всё тело болит, ломит тягуче и неприятно, следы от укусов саднят, но он всё равно улыбается, раскрывая глаза в надежде встретиться взглядом с Биллом, лежащим рядом. Вторая половина кровати оказывается пуста. А вскоре и вовсе выясняется, что Билла нет ни в его постели, ни даже просто в квартире. Как и всегда по утрам, вот только... Диппер говорит себе, что всё в порядке, и ожидать от Сайфера иного поведения было бы глупо. Он считает дни до следующего воскресенья, как до Рождества, и пропускает целых два учебных дня, потому как, думая о том, что произошло, засыпает слишком поздно и наутро попросту не может заставить себя встать и пойти на пары. Диппер звонит Мейбл, зная, что больше нет никого, кто был бы способен его успокоить. Выслушав его, сестра действительно приезжает. Со среды на пятницу она живёт у него, и с её появлением — чёрт, они ведь не виделись уже почти три месяца, — Дипперу становится немного легче. Когда наступает воскресенье, семь вечера, Диппер стоит под дверью, готовый распахнуть её в любую секунду. Но проходит минута, за ней вторая, третья... Коридор остаётся пустым. Спустя два с половиной часа Диппер гасит свет и уходит на кухню, где сидит, сжимая в ладонях холодную чашку, до самого утра.

...я смотрел в левый угол, стараясь молчать, считая про себя до ста: "Сорок шесть, сорок семь". Мне хотелось кричать: Перестань, перестань, перестань!..

Наступает зима, и земля, покрытая хлопьями первого снега, кажется выстланной мягким белоснежным ковром. Диппер редко выходит на улицу. Он посещает колледж и старается вернуться домой, не задерживаясь ни на занятиях, ни в знакомых компаниях. Общение с другими людьми его утомляет, разговаривать со старыми друзьями не хочется, шумные вечеринки навевают тоску. Диппер проводит дни в четырёх стенах, с головой погружается в учёбу и надеется, что подобный строгий режим заставит его забыть, прекратить жалеть себя, вот только все усилия идут крахом. Ему слишком больно, чтобы дышать, и он понятия не имеет, почему его дыхание всё еще не оборвалось. Почему сердце в груди продолжает биться, если никакого сердца нет и в помине, а вместо груди — развороченная дыра, бездонная пропасть и мелкое крошево рёбер. Диппер не знает, почему он всё еще жив, если на самом деле его давно уже нет. Первые недели он не может заставить себя выйти из дома по вечерам воскресенья, даже если у него имеется существенная причина для ухода. Понимает лишь спустя пару месяцев — нет ровным счётом никакой разницы, уйдёт он или останется. Теперь уже — нет. Это понимание должно было сделать его свободным, но всё, что чувствует Диппер — это глубокую пустоту внутри. Та царапает осколками рёбер по краям, не позволяет дышать, и ближе к осени Диппер, зажигая рыжий огонёк на кончике сигареты, ловит себя на мысли, что купленная им марка — в точности то же, что всегда курил Билл. Когда от сигареты остаётся меньше половины, он закатывает рукав рубашки и, не давая себе возможности передумать, прижимает еще тлеющий огонёк к оголённой коже. Это больно, действительно больно, но Диппер не вскрикивает и, сжав зубы, лишь закрывает глаза. Дьявол. Он ожидал чего-то большего. Возможно, последние пару месяцев его восприятие боли слишком сильно искажено, чтобы можно было думать об этом всерьёз. Следующая багровая отметина появляется ровно через неделю. Диппер в точности помнит места, где на коже Билла виднелись рубцы. Уродливые, тёмные, те идеально складывали собой ковш Большой Медведицы. Диппер повторяет этот незамысловатый рисунок с упорством художника, больше всего на свете желающего достичь совершенства. Он ставит последнюю точку ровно тогда, когда за окном выпадает первый снег.

***

В следующее воскресенье Диппер впервые уходит из дома. Недалеко — до соседнего бара, где, воспользовавшись поддельным водительским удостоверением, добытым для него старыми приятелями по колледжу еще год назад, садится за самый край стойки и обстоятельно, неторопливо напивается вдрызг. Диппер сидит в баре до закрытия и только в три ночи, смертельно пьяный, больной, усталый, идёт наружу и встаёт прямо посреди улицы, вытянув руки и ловя холодные снежинки в ладони. Те тают, едва коснувшись тёплой кожи, но какая разница? Диппер очень и очень пьян, зато — впервые за последние месяцы чувствует себя по-настоящему живым.

***

Он поднимается по лестнице на третий этаж, когда время близится уже к четырём утра. Он замёрз, продрог до костей и страсть как хочет скорее оказаться в тёплой постели, но замирает на очередной ступеньке, не дойдя до своего этажа меньше, чем половину пролёта, прежде, чем успевает понять, почему. До него доносится крепкий, терпкий кофейный запах. Слишком знакомый, чтобы можно было спутать его с чем-то еще. Диппер медлит пару секунд, не больше, а потом, крепко зажмурившись, делает шаг вперёд. Кровь бурлит огнём, бьётся в висках горячей пульсацией, заглушая все остальные звуки. Поднявшись по лестнице, Диппер в странном иррациональном страхе не позволяет себе открыть глаза и просто идёт вперёд по коридору, надеясь, что его, всё еще пьяного, вымотанного, не занесёт в сторону ближайшей стены. Диппер даже не знает — боится ли увидеть его или, напротив, боится, что коридор окажется пуст, а фантомы, призраки прошлого, останутся лишь фантомами. Он открывает глаза, когда чувствует горячий выдох у самого уха, а чьи-то сильные руки обвивают его за талию, прижимают к себе. Держат так, что захочешь — не вырвешься. Вырываться Диппер не хочет. Эти объятия слишком крепкие, почти болезненные и едва уловимо пахнут табачным дымом, но Диппер не говорит ни слова против. Он сжимает в пальцах края синего шерстяного шарфа, и только после этого позволяет себе пьяно, широко и — самую малость — отчаянно улыбнуться. Билл говорит ему: — Здравствуй. Холодные пальцы осторожно, точно на пробу, касаются щеки. Кажется, что от его короткого жеста пустота в груди становится меньше. Совсем чуть-чуть. Для начала этого вполне достаточно.