Stolen bread

Я прижимаюсь к столу бедром, закручивая бутылку с молоком. Мои руки немного подрагивают – не выспалась, я провожу по краю крышки, чтобы убедиться, что она закрыта накрепко. Перекладывая бутылку полотенцем, складываю ее в корзинку и тянусь за хлебом. Буханка теплая – он только недавно испек ее, и я, оглянувшись, аккуратно продавливаю пальцем углубление в корочке и, выбрав кусочек с орехом, щипаю его и торопливо, пока не застали, сую его в рот. От мякоти пахнет Питом. Тем же, что витает в воздухе, когда он стоит, чуть сгорбившись – одно плечо чуть выше другого, над этим же столом и усердно замешивает тесто, иногда вполголоса разговаривая с сам собой. Иногда просто мурлыкает под нос. Иногда он встревоженным шепотом вспоминает рецепт. Я ничего не могу с этим сделать, и не важно, двадцать лет пройдет или пятьдесят, нам остается только переживать эти моменты. Есть вещи, которое время не меняет. Я медленно жую мякиш, пока он не становится сладким на вкус, одной рукой заворачивая булочки в бумагу, другой отщипывая от буханки еще один кусок. Зеваю, так, что закладывает уши. Скрип за моей спиной в первую очередь заставляет меня оглядеться в поисках ножа, но мне хватает короткого мгновения, чтобы осознать – скрип неравномерный, как будто тот, кто медленно и тихо идет ко мне, неровно распределяет на ноги вес. Мои плечи опускаются от резко исчезнувшего напряжения, и, еще не повернувшись, я улыбаюсь. Было время, когда я не могла – я откладываю эту мысль и возвращаюсь в сейчас: сейчас мои губы сами складываются в улыбку от мысли, что он пытался ко мне подкрасться, и то, что у него почти – почти – получилось, и это легко. Последней я складываю в корзину на четверть съеденную буханку хлеба, прикрывая ее салфеткой и, наконец, разворачиваюсь. Рай, вцепившись в пеленку крошечными пальчиками, крепко спит, ведь Пит держит его в своих руках, будто в колыбели – словно боится уронить. Пит. Уронит. Ребенка. Это же одна из самых забавных и невероятный вещей. Подбородок Пита слегка опускается, а лицо подрагивает от попыток сохранить обиженное выражение, когда он понимает, что пойман. Из открытой на улицу двери я слышу хихиканье, на крыльце – тень, и, не говоря ни слова, я сжимаю плетеную ручку корзины и, бедром задев Пита, выхожу на улицу, мгновенно окунаясь в тепло густого июньского прогретого воздуха, словно в воду. Жаль, что я не умею говорить так, как он. Мои слова неловкие, падающие, как коричневые осенние листья, я не умею плести из них кружево, но, шагая к дверям, я смотрю на него и надеюсь, что он видит, что сияю из-за него. Из-за всего, что он мне дал. Как я благодарна. Как люблю его. Бело-оранжевое солнце слепит глаза. Я жмурюсь, наощупь стягивая с косы ленту - ветер треплет волосы, запутывая пряди, и чувствую, как Уиллоу тянет меня за юбку и сует любопытный нос под салфетку, когда я ставлю корзину на пол и принимаю от Пита Рая, чтобы он мог закрыть дверь нашего дома.