Цветочное ложе

Бутоны сочились сладким и густым нектаром с тяжёлым и дурманящим запахом. Памела откинулась на своём ложе из растений, позволяя стеблям легко скользить по её телу. Стебли обвивали ноги, руки, двигались вдоль ключиц, живота. Её поцелуи убивали, её касания убивали, так что роскошь человеческих прикосновений осталась в прошлом, а вот любимые растения… О, они были прекрасной заменой. Даже не заменой, а чем-то лучшим. Растения слушались, были как часть её самой, не были теми противными людишками, погрязшими в своих страстях и лжи. Растения не были потными, у них не было сальных похотливых глазок, а ещё растения приятно пахли, в отличие от людишек. Особенно в отличие от мужчин. Мерзкие человеческие мужчины. Растения дёрнулись от раздражённого фырка, но вернулись к плавному скольжению. Памела отогнала мысли о неприятном, и вернулась к ложу из стеблей и бутонов, подогнала своих «питомцев» нетерпеливым стоном, будто они и правда что-то сами решали. Приятное пограничное состояние – вроде и неразумные полностью подвластные существа, а вроде и кто-то другой ласкает тело, доставляет удовольствие, жаждет её. Толстые канаты вокруг ног надавили, раздвигая колени, тонкие стебельки скользнули выше, оглаживая бёдра, ещё выше, слегка, словно на пробу касаясь половых губ. И после ещё одного стона стали смелее, потирая клитор, обводя его по кругу. Тем временем другие стебли прошлись по шее, по животу, двинулись друг к другу и встретились на груди, дразня сжали уже затвердевшие соски. Нижние же стебельки совсем «осмелели», ласкали куда настойчивее, парочка из них даже полезла чуть ниже, вошли в давно мокрое отверстие. Стебли продолжали дразнить, распалять, играться, а ещё словно тисками удерживать на месте, не давая шевельнуться, даже прогнуться, уходя или поддаваясь на особо дерзкие касания. Будто и правда удерживали, а не разошлись бы по сторонам от одного мысленного приказа. А ещё у растений было «приготовлено» ещё кое-что. Тот большой пухлый и длинный бутон, сочащийся тем самым нектаром с густым и дурманящим запахом. Бутон, который сильно походил своим видом на небезызвестную часть мужского тела. Мужчины сами по себе, Памеле были отвратительны, но это не значит, что у них не было заманчивых частей тела, пародии на которые можно было использовать для своего удовольствия. Тонкие стебельки сильнее надавили на стенки влагалища, раскрывая его, а бутон толкнулся внутрь, смешивая свой нектар с уже давно текущей естественной смазкой. Стебельки же теперь полностью сосредоточились на чувствительном клиторе. Другие же стебли с утроенным усердием ласкали другие части тела, пусть и не столь интимные, но тоже чувствительные. Скользили со всё тем же нектаром по груди, шее, слегка жалили за ухом, вызывая даже больше стонов, чем тот бутон уже внутри тела, гладили, как не гладил бы и самый заботливый любовник, бедра и живот. Растения уж точно делали ей лучше, чем любой из любовников, даже если тех и до становления Плющом было не так уж много. Эти мужчины (да и женщины тоже, если уж быть честной) так падки на «идеальную» внешность, что предпочитали не замечать её, такую «неидеальную», и уж тем более не особо заботились о её удовольствии, считая своё «внимание» уже большим одолжением. Сейчас же такие козлы получали лишь «поцелуй смерти» от такой идеальной красотки. И мысли об этом распаляли не меньше продолжающих ласкать растений. Памела откинула голову и простонала на этот раз в голос, не сдерживаясь. Кто здесь услышит? А если и услышит, кто посмеет её потревожить? Кто посмеет помешать? Лианы-канаты «позволили» изогнуться, когда бутон стал ещё более настойчив, буквально распухая и расцветая внутри, лаская своими лепестками, добавляя ещё больше дурмана, так сносящего крышу. Яды на Памелу не действовали, но вот если позволить своим же детищам выработать особые ферменты, не сопротивляться им, то… С её губ сорвался очередной стон, а потом ещё один и ещё. Приятно, прекрасно, просто неописуемо. А потом вместо стона из горла послышался хрип, когда бутон засел особо глубоко, а стебелёк настойчиво в то же время надавил на чувствительный клитор. По телу Памелы прошла ни с чем не сравнимая судорога, растения же освободили её из своих пут, но не отпустили, не отпустили, продолжая быть ложем. Оглаживали, ласкали, уже куда медленнее, менее навязчиво, продлевая томную негу, а не вырывая из неё. Нет, определённо, люди так не могли, люди такими быть и не хотели. Ничего, кроме яда, они и не заслуживают.