Buried In Teeth

Иногда ему казалось, что весь этот мир сделан из зубов. Словно каждый отблеск света, который случалось ухватить и сберечь его взгляду, был блеском зубов – острых, безжалостных, совершенно бесстрастных. Эти зубы вонзались в плоть мира и причиняли боль, но в том не было зла. Лишь истина и боль. И мир умирал, медленно и неотвратимо, как листва, однажды сочная и живая, неизбежно обращалась в сухой шорох от невесомой поступи, в скользкую гниль, в землю, в камень, и – спустя тысячи тысяч лун – в ничто. Мир каменел, и все, кто был в нём, съедались заживо. Когда подобные мысли накатывали, словно из ниоткуда, он непроизвольно хмурился и уходил. Никто не смел спросить, что его тревожит, никто не осмелился бы даже окликнуть его в такой момент. Он выходил на тихие сумеречные тропы, вслушиваясь в шелест ветра и гул лесных пчёл. Звёзды лили свой свет сквозь кроны, и тогда острые лезвия трав еще больше напоминали ему об острых зубах. Он не боялся этих видений, но они приносили с собой тревогу и грусть, словно он теряет какой-то очень важный, единственный шанс, но так и не может понять, какой именно. Белоснежные босые стопы касались тёплой земли, впитывая силу времени, создавшего каждый камень и каждую былинку под его ногами. Следующий тихий шаг сливался с дыханием леса, и он становился зверем. Порой, в настроение, его руки покрывались перьями цвета сумеречной листвы и ночного неба, он ложился на ветер под крыльями, и воздух нёс его к дальним границам леса сквозь звёздный свет, укрывавший мир жемчужным сиянием зубов. Порой его мягкая лапа ступала вбок, прочь от проложенных троп и чужих глаз. Он крался медленно, не задевая божественного хаоса ветвей и даже самый воздух, или мчался быстро, поднимая над землёй комочки свалявшейся листвы и мягкой почвы. Порой звёздный свет укутывал его белой вуалью, и сам он становился светом, шагая тонко, глухо отстукивая копытами дни, годы и века, прожитые миром. Птицы с янтарными глазами опускались на его рога и роняли ягоды туда, где он шел, не оставляя следа. В жемчужных зубах из звёздного света не было зла. Он хотел бы обнять этот свет и схоронить в своих руках, защищая его непорочную хрупкость, как самые тонкие кости птичьих крыльев, еще не знавших гладкости и силы ветра. Острые честные зубы, блестящие звездным светом, вели его туда, где трусливое могущество пряталось во тьме. И там, в этой тьме, он видел то, чего никогда не должно быть под звёздами, под мягкими лапами и крыльями птиц. Зло было мраком темнейшей бездны - не ночи, не сумрака, но абсолютного ничто, в которое обращалось всё так несправедливо внезапно. Выглядывая из этой черной раны, оно высасывало всякое сияние из мира. Зло словно вырвалось из конца времён и пришло сюда сквозь дыры и щели в щитах, и тогда зубы наливались ядом. Мир больше не умирал, как положено листопаду улетать, подхваченному мистралем. Теперь мир задыхался в агонии внезапной смерти. Тогда ему приходилось брать жемчужный свет и делать из него стрелы, делать острые зубы еще острее, выставлять их частоколом вокруг мира. Он строил и строил, он ходил тихо, беззвучно садился на ветви, смотрел… и сердце его разрывалось от скорби. Отродия тьмы наполняли ядом звёздный свет, и ему оставалось лишь бессильно бросать в них жемчужные стрелы, словно роняя бриллианты в грязь. Яд был злом, а зло – ядом. Оно отравляло лес, заражало воздух и звёзды. Отродья гнались за ним по пятам до тех пор, пока он, выбившись из сил, не падал на прохладные плиты у своей постели. Шепот и шелест за арками террас звал его, просил, умолял: «Отец, защити меня…» Он бы расплакался. Он хотел рычать и выть каждый раз. Каждый день. Каждый миг. Но бриллианты его слёз были бесценными, самыми прочными, как ядра звёзд. В них хранилась сила веков, мудрость предков, божественная вечность. Ронять бриллианты в грязь было бессмысленно. Лес звал его и просил, умолял оградить от зла. Его нежное хрупкое дитя, средоточие жизни и безупречной красоты. Для него не было бриллианта ценнее, чем лес. И никто никогда не сумел бы любить так сильно, так беспредельно. Они вросли друг в друга корнями, он был лесом, а лес был – им. И если зло так сильно во тьме и так трусливо прячется от света, то он отдаст себя до капли, но призовёт звезды и похоронит тьму в жемчужных зубах. Время будет течь рекой, звенеть и искриться, но никогда больше не станет темнейшим омутом, убивающим внезапно и жестоко, с ненавистью. Лес излечит и эту рану, как и положено лесу, как прежде и впредь лесу начертано лечить боль истиной.