О Рождестве, глупых танцах и небе, полном звёзд

В комнате царит мягкий дрожащий полумрак, танцующий в паре с оранжево-жёлтыми отсветами камина. И точно так же в паре стоят посреди комнаты Иван с Гилбертом. Вокруг них — яркое сияние праздничных огней, крохотными светлячками осевшими на стенах, каминной полке и, конечно же, ёлке. Большой, пушистой, душистой ёлке, всё ещё пахнущей терпкостью и ломким холодом хвойного леса. Всё верно. Рождество. В этом году Гилберт на свою голову предложил отпраздновать оба Рождества вместе. Ему хотелось ощутить то забытое чувство своего, европейского праздника. Но сейчас с Гилбертом сыграла злую шутку собственная идея, а Иван же радовался, как ребёнок. — Чёрт, Брагинский, не говори, что ты серьёзно намерен это сделать! — нервно и громко произносит Пруссия. Он чувствует себя ужасно неловко в таком положении, с рукой Ивана на талии, почти вплотную. — А почему нет? — беззаботно улыбается Брагинский, и Гилберт опускает глаза, проклиная себя. Он всегда проигрывал этой улыбке, этому человеку. И даже сейчас он не может противостоять. — Это глупо! Кто ещё кроме тебя мог додуматься до такой ерунды? — фыркает Байльшмидт, но его притягивают поближе и крепче сжимают пальцы. — Сегодня же праздник, сделай мне подарок, — произносит Ваня, наклонившись к уху прусса. Брагинский знает — это его слабое место. Гилберт не может не отзываться на такие действия, и потому он вздрагивает, к щекам приливает краска (в такие моменты Гилберт правда ненавидит свою излишне белую кожу). — Шантажист, — выдыхает Гил — бой проигран. — Просто ты не силён в дебатах, — усмехается Брагинский, включая на мобильном телефоне песню. Фортепианные переливы, похожие на тёмные-тёмные волны зимнего океана, заполняют комнату, и Гилберт невольно улыбается: звучит их песня. Иван начинает медленно вальсировать, утягивая за собой Байльшмидта, растерянного, всё ещё немного возмущённого и пытающегося скрыть улыбку. Первые слова песни воспринимаются как крохотные звёзды, вспыхивающие в темноте и тут же гаснущие, но потом непременно зажигающиеся снова. ‘Cause you're a sky, ‘cause you're a sky full of stars, I'm going to give you my heart. ‘Cause you're a sky, ‘cause you're a sky full of stars, And cause you light up the path. Мелодия рассыпается по комнате серебристо-белыми снежинками, оседает на кромке бокалов, праздничных блюдах, ёлке, впитывается в обивку диванов, в ткань штор — заполняет собой всё пространство. Гилберт невольно сравнивает мелодию с Брагинским: тот тоже специально или нет, но заполняет собой всё, все бреши чужой души, начинает владеть безраздельно, становится единым с ним. Гилберт прикрывает глаза. Он был первым, кто позволил Брагинскому окончательно срастись с ним. — Гилберт, ты наступаешь мне на ноги, — насмешливо говорит Брагинский, и прусс снова проклинает себя — снова краснеет. Он правда не знает, какого же чёрта это происходит и почему только этот чёртов русский так на него влияет. Где-то внутри его самая честная (и самая жестокая) часть говорит: "Может, потому что ты любишь его, идиот?" Гилберт встряхивается, вскидывает на Брагинского возмущённый взгляд и бросает: — Ничего не могу поделать, практики было маловато, — ехидно, колко. У Байльшмидта всё ещё любовь к острым словам, всё ещё любовь к тому, чтобы ранить ими. — Значит, будем восполнять пробелы! Байльшмидт ругает себя за необдуманные слова (после долгих лет бездействия военная расчётливость сильно слабеет), но быстро забывает об этом: Иван кружится с ним по комнате, его ладонь такая горячая, кажется Гилберту, что скоро оставит ему на талии ожог или татуировку, а глаза «этого чёртового руса» смотрят на него, поблёскивая в полумраке. (Ещё у Гилберта перехватывает дыхание, но он отказывается признавать.) — ‘Cause in a sky, ‘cause in a sky full of stars I think I saw you, — Иван тихо пропевает эту строчку, покрепче прижимая Гилберта к себе, и завершает её лёгким поцелуем в чувствительное местечко за ухом прусса. Тот расслабленно прикрывает глаза и шепчет: — Вот же дьявол… — Подпевай, Гилберт, — говорит Брагинский, и его партнёра почему-то прошибает ток. Он не может даже возразить, просто начинает петь. — ‘Cause you're a sky, ‘cause you're a sky full of stars, I want to die in your arms, arms, ‘cause you get lighter the more it gets dark. I'm going to give you my heart, — поёт Гил, и у него кружится голова, картинка перед глазами смазывается, оставляя лишь размытые рыжие и жёлтые огни. — Я буду рад принять твоё сердце, — улыбается Ваня, наклоняется к лицу Гила и, не останавливая танца, целует его глубоко и страстно. Ладно, ладно, мысленно сдаётся Байльшмидт и безбожно путается в своих же ногах (чувствах, кстати, тоже). Иван разрывает поцелуй, смотрит прямо в глаза Гилберта взглядом, заполненным нежностью и смешинками до краёв, и одними губами, беззвучно говорит «я люблю тебя». Гилберт слишком тесно связан с Брагинским, чтобы не уметь его понимать. Гилберт всё-таки слишком слаб, чтобы противостоять Ивану. (Тот знает, и потому его улыбка становится шире и ещё теплее.) Гилберт подаётся вперёд, порывисто и неловко касаясь губ руса, покрепче хватается пальцами за чужое плечо и, спрятав лицо где-то в области ключиц, подхватывает песню вновь: — And I don’t care, go on and tear me apart, I don’t care if you do… В какой-то момент Гилберт осознаёт, что не просто подпевает знакомым словам, а говорит от своего лица, от своего сердца. Это, чёрт возьми, убивает всё его достоинство и гордость, но пробуждает в душе нечто другое, теперь, наверное, не менее важное. Байльшмидт снова краснеет, у него немного кружится голова, и он невыносимо чётко ощущает крепкие пальцы, сжимающие его ладонь и талию. — Брагинский, прекращай… — слабо сопротивляется он, но протест выходит слабым и невнятным — как будто бы прусс пьян. (Пожалуй, он пьян Брагинским, своей неразделимостью с ним.) — Ни за что, — отзывается Брагинский, и его голос похож на довольное урчание сытой дикой кошки. Иван снова наклоняется к пруссу, целует его в висок, за ухом, прокладывает цепочку прикосновений по шее, слегка прикусывает кожу, оставляя метку… Песня постепенно завершается, ярко и звонко пульсируя, заставляя воздух подрагивать. Гилберт вторит каждому слову своим тихим шёпотом; его глаза сияют, как тысячи звёзд, и Иван в который раз думает, насколько же эта песня подходит им двоим. — Because you’re a sky, you’re a sky full of stars, — слова разлетаются по всей квартире, но Гилберту кажется, что они звучат в его сердце и во всём мире. — Such a heavenly view! — шепчет Брагинский. — Such a heavenly view! — отзывается Гилберт. Иван замирает, обнимая прусса, и тот не сопротивляется. Во-первых, это бесполезно. Во-вторых, ни черта не хочется. Иван — его небо, а Гилберт — звезда в нём. И он был и будет рад отдать своё сердце и сияние.