Капучино

Человеку нужен человек, Чтобы пить с ним горьковатый кофе…

Диппер говорил, у них было то, чего по какой-то неопределенной причине не было у других. Каждый день, открывая и щуря глаза от лучей солнца, что навязчиво пробирались в комнату через окно с разбитыми стеклами, Пасифика повторяла эти слова. Она твердила их, как мантру, вытирая пыль со сломанного телевизора. Шептала одними только губами, разогревая на сковородке яичницу без бекона. Думала о них, запивая подгорелый завтрак водой из-под крана вместо кофе. Каждый день. Диппер обычно приходил очень поздно, почти засыпая в коридоре. Аккуратно ступал по скрипучим половицам, чтобы не разбудить Пасифику, дремавшую на диване, и, вешая потрепанный пиджак в шкаф, устраивался на кресле. Накрывался тонким одеялом и почти сразу же проваливался в сон без сновидений. А утром привычно оказывался на жестком продавленном диване. Пасифика изредка, раз в полгода примерно, не могла совладать с собой и срывалась на нем, выливая все накопившуюся злость и отчаяние. Диппер молчал. Он выслушивал ее до конца, а потом уходил в соседнюю комнату за последним одноразовым пакетиком чая и под охрипшие крики девушки заваривал его. Оставлял кружку с дымящимся напитком и уходил на неудобное кресло. Пасифика не спала всю ночь после подобных истерик. Ворочалась, сомкнуть глаз не могла и все думала. Читала сама себе мораль, обвиняла и давала обещания больше так не делать. Все грубые слова, сказанные в его адрес, она себе никогда не могла простить. И почти под утро поднималась и шла на кухню, чтобы разогреть остатки лукового супа. А потом перекладывала сонного Диппера на диван. Пасифика никогда не умела выражать искренних эмоций. Она не плакала на похоронах его сестры, не могла сказать ни слова, когда в гроб с ее хрупким телом заколачивали гвозди, а Диппер остекленевшим и отчужденным взглядом наблюдал за этим. Она не могла успокоить его, когда он на полторы недели заперся у себя в комнате и отказывался принимать пищу. Она не поддержала его, когда он в пух и прах поссорился с родителями и бросил все, переехав в богом забытое место на окраине Детройта. Единственное, что она могла сделать — быть все время рядом. И держать его за руку. Диппер не скоро пришел в себя после череды потрясений, но она терпеливо ждала этого. Он не обещал ей райскую жизнь, а она знала, что ее не получит. И будет сквозь отвращение жевать тронутый плесенью хлеб и надевать старые, стертые до дыр туфли. Пасифика не слушала предупреждения родителей о том, чтобы она больше не возвращалась в их поместье. Ее совсем не расстроил тот факт, что она им больше не дочь. Она молча и равнодушно бросала в небольшую дорожную сумку некоторые вещи и совсем не реагировала на визгливый голос мамы. Плевать. Они все равно никогда ее по-настоящему не любили. Пасифика редко улавливала моменты, когда Диппер возвращался с работы. Она могла засыпать на стуле в ожидании его прихода, а потом среди ночи проснуться и понять, что она все-таки не дождалась. А тонкие губы слегка обветривались и чуть-чуть горели. Сегодня он почему-то пришел пораньше. Отпер скрипучую дверь ключом и прошел на кухню, где Пасифика даже не успела задремать, подперев щеку ладонью. Он присел на соседний стул и поставил перед ней маленький бумажный стаканчик. Пасифика удивленно взглянула на него и приоткрыла пластиковую прозрачную крышку. В нос тут же ударил дурманящий запах свежесваренного горячего кофе. Терпкий, душистый и такой пьянящий, что в глазах темнеет. На белой пенке нарисовано кривое, чуть-чуть расплывшееся сердечко. Пасифика так давно не пила капучино. А Диппер довольно улыбается, стараясь не уснуть на кухонном столе. — Мы ведь справимся, правда? — тихим, полным слепой надежды голосом спросила Пасифика, вытирая текущие по бледным щекам слезы и совсем не боясь, что тушь размажется. Она два года не пользовалась тушью. Они справятся. Потому что Пасифика пьет ароматный капучино из бумажного стаканчика, купленный в ближайшей забегаловке. И Диппер держит ее за руку.