kookie's war (of hormone)

Столб дыма от сигареты проедает сетчатку глаз на молекулярном уровне, при этом не согревая, а наоборот уничтожая последнюю защитную оболочку. Прёт старым и ветхим, будто табак сначала хранили в сыром помещении, а потом сушили под раскалённым солнцем лет так сто с чем-то. Темно и холодно, холодно и темно – Чон Чонгук определённо не знает, что поставить здесь на первое место. Он кашляет почти жалобно, путаясь сознанием в ознобе. Совсем не то, что нужно шестнадцатилетнему подростку, пусть и разочарованному в жизни, определённо. По задумке, Чонгук сейчас весь из себя само воплощение анархии и бунтарского духа, но глаза при этом запуганные, а губы еле смыкаются на сигарете, тут же немея (о том, как он случайно сначала поджёг фильтр, распространяться не стоит). Мысли между «к чёрту всё, буду жить, как хочу, я уже взрослый, блять» (все взрослые матерятся) и «где бы вымыть руки и почистить зубы, чтобы куревом не воняло, а то мама заметит». Десять часов (и пять минут как Чонгук должен был быть дома) вечера. Мини-бунт имени периода активного полового созревания; война гормонов, личная вендетта. Обидно оттого, что никто не оценит, разве что мать и то только в форме материального нагоняя. А ведь в данную секунду ему больно и обидно (но больше холодно). Начало ноября, и пусть это будет главной причиной депрессии – вполне достаточно. Чонгук всегда считал, что одной осени хватает для качественного суицида, при этом не будучи пессимистом. Пессимизм в шестнадцать – патология. В смысле, настоящий такой, всё остальное – понты. И между прочим говоря, беспричинная злость всегда опаснее целенаправленной ненависти, потому что сама по себе не контролируема. Гук пытается засунуть левую руку в карман лёгкой кожанки, но та напрочь оледенела и только неуклюже цепляется за молнию замка, вызывая неприятные ощущения скрежета мела по доске. Колени подгибаются сами собой, а спина дугообразно деформируется под тяжестью едва ли не минусовой температуры. - Холодно, бля. Сначала Чонгук думает, что не удержался и сказал это вслух, но потом замечает боковым зрением неопознанный силуэт. Если бы не мужской слегка шепелявый голос секундой ранее, то по фигуре можно было бы подумать «что за хрупкое и эфемерное создание?». Но как бы следующее: «Сука, сейчас все причиндалы себе отморожу», немного (совсем чуть-чуть) не вписывается в исходную придуманного образа. Чонгук оглядывается беспокойно и тормозит дыхание. Глухой угол за круглосуточным продуктовым, слабый свет неоновой вывески вдалеке и километры безлюдного пространства вокруг. Не считая вот это, которое: - Хера се, парень, закурить не будет? У Чонгука только начатая пачка и аура потенциальной жертвы серийного маньяка. Руки дрожат ещё больше, а несгибающиеся пальцы никак не могут достать сигарету. И почему он так волнуется не до конца понятно, но незнакомец, не теряясь, подкидывает идею: - Да ты ж малолетка. Да, наверное, всё-таки поэтому. «Малолетка» сам не осознаёт, как у него получается естественно нахмуриться и напустить серьёзный вид. Если это одна из функций отчаяния, то вполне полезная. Он под влиянием образа выпускает дым через нос, попутно молясь о том, чтобы не закашляться. - А тебе какое дело? – говорит Гук искусственно низким голосом, не без тени самодовольства. Не то чтобы ему было всё ещё не страшно, на самом деле, ещё как. Парень напротив не совсем устрашающий, скорее что-то близкое к «у меня такое дерьмо в голове, что уже за это в пору отмотать срок». Чонгук в край наглеет и смотрит почти в упор. Незнакомец одного с ним роста, может, чуть ниже (на заметку: Гук ещё растет), у него светящаяся фарфоровая кожа даже в темноте и лисьи глаза-щёлки. Знаете, бывают глаза-улыбки, как у некого одноклассника Чимина, тотально добрые и безобидные. А вот у этого они звериные и прехитрые до пиздеца. Нужно быть существом из параллельного измерения, чтобы настолько стоически и отчасти круто сопротивляться холоду в потрёпанном американском бомбере и подранных донельзя джинсах. Одной рукой он треплет перепаленные рыжие волосы, а другой тянется за сигаретой. - Ну так? Чонгук тушуется на секунду другую, но тут же обратно фокусируется, протягивая открытую пачку. Парень явно на полупьяном приколе, потому что нагибается до уровня руки Гука и берёт сигарету одними губами. - Резче. Чон не беспокоится о том, что хорошо бы прикрыть рот и спустить уровень офигевания до приемлемо незаметного. Он чуть ли не роняет зажигалку, чудом доставая её из заднего кармана джинсов. Но в итоге так и замирает на месте, потерянно хлопая ресницами. - Я вот не догоняю, ты такой забавный или просто меня бесишь, - парень шипит с зажатой в зубах сигаретой и резко выхватывает зажигалку. Он прикуривает, закрываясь одной ладонью от ветра, но при этом смотрит поверх выжидающе. У Гука натуральная истерика. Он скучает по своей плановой депрессии, честно. Но с другой стороны, мама происходящее не одобрила бы, что плюс в рамках чонгуковой философии. Тот самый момент адреналинового фейерверка, когда и страшно, и охуенно, и всё сразу. - Ты чего не дома уроки учишь, мелкий? – скалится некто, выпуская пар вперемешку с дымом прямо в Чонгука, после чего тому кажется, что дыхание парня ядовитее самого никотина. - Какое тебе… - Повторяешься, неудачник. Чонгук даже не обижается, как-то резко переходя в стадию «Вау». Он только наивно блымает глазами, стараясь не вспоминать, насколько холодно (до сих пор холодно). - Я не хочу домой, там всё достало. Что и зачем – тайна похлеще сундука Пандоры. Но незнакомец смеётся со ржавой хрипотцой, выдыхает «Я Шуга» и совсем неожиданно уходит. Но не забывает обернуться: - Ну, ты идёшь? Чонгук взрослая, состоявшаяся, шестнадцатилетняя личность, поэтому: - Иду, блять. Мат неловкий совершенно, наверное, поэтому Шуга так припадочно ржёт ещё очень долго, хотя больше смахивает на приступ эпилептического припадка. И курит он так, словно поглощает дым каждой клеточкой своего тела, попробуй разрезать вену, оттуда ядерной химической реакцией – бум – столб никотинового тумана, а не кровь. Натурально, проблема Чонгука состоит в том, что он представляет себя Алисой, бегущей за белым кроликом, но на деле является всего лишь впечатлительной соплёй на подошве матюкливой королевы вечеринок. Опомниться надо было ещё там, возле круглосуточного, но, нет, Гук превосходит ожидания, не зассав даже когда его проводят в тёмный обшарпанный и исписанный непотребствами подъезд. Шуга игнорирует лифт со словами «там воняет мёртвой шлюхой недельной выдержки» и поднимается по лестнице на четвертый этаж. Он хихикает заговорчески, сплёвывает оставшийся огрызок фильтра под ноги и упирается лбом во входную дверь своей (?) квартиры. В руках бездумно звенит связка ключей, отбивая по нервным окончаниям Чонгука незамысловатый ритм. «Он же точно бухой или на колёсах», - думается Чону, пока сам вжимается в подъездную стену, испускающую благовония высоконцентрированной мочи. Дверь наконец-то скрипуче открывается. - Как говаривал мой друг, - вещают тоном профессионального гида. – Зиз из май щит. Вэлкам. У Чонгука, если честно, ветхая тройка по английскому в табеле, но общее настроение он улавливает. В квартире, вау, неожиданно, темно и, наверное, потому что Шуга не спешит включать свет. В узком коридоре сквозь полумрак проглядываются еще три запертые двери. Чонгук так и топчется на пороге, нервно подпрыгивая, когда сквозняк захлопывает за ним дверь и вместе с тем пути отступления. Шуга быстрый, как два пальца в рот: - Ты не педик и я тоже, - говорит. – Но сегодня ночью мы устроим бунт. Чонгук, собственно, за дебош абсолютно полностью, но причём тут непонятные педики, ума не приложит. Зато очень даже прикладывается Шуга, впечатывая младшего в стену. Дыхание его в действительности оказывается ядовитым – тварь впивается в чужую шею пиявкой. Сначала Чонгук думает что-то вроде «О Боже, зачем он меня облизывает, я даже руки с улицы не помыл», но потом тлеющая логика и терабайт просмотренного порно без смс и регистрации подсказывают: когда об тебя кто бы то ни был трётся пахом, это первый звоночек «динь-дон, сейчас кого-то нагнут». Чонгук плох в растяжке и следственно-причинных связях, да и вообще идеальный объект для самых жестких и бесчеловечных издевательств. А задорных таблеточек ублюдочного Чон Хосока на вписке Шуге оказалось достаточно, чтобы синтезировать план по крайне уродливому надругательству над заблудшим ребёнком. Честное слово, задуманным максимумом было попускать слюни на мелкого, потереться промежностью, где придётся, и тем самым напугать до полусмерти. Конечно же, как только запахло жареным, Шуга непременно отпустил бы на такси Чонгука (ну не по ночи же идиота потрёпанного отправлять), проржался и отрубился замертво до утреннего справедливого бодуна. Но он скоропостижно проебался только в одном. Младший меняет точку опоры, наваливаясь на Шугу, из-за чего тот, в силу невменяемости и крайней неустойчивости, распластывается по плинтусу. Чонгук опрокидывается следом, но скорее уже по собственному желанию. - Хён, - шепчет томно. – Значит, тебе тоже мальчики больше нравятся? Хён, ты такой красивый! - Серьёзно, что ли? Вот, да, именно в этом и проебался. В обычном агрегатном состоянии Шуга, точнее Мин Юнги, мизантроп и вертикальная лужа загадочности вперемешку с раздражительностью. Уж на пары в универ глаза он не подводит и повадки валютной бляди заталкивает поглубже до следующей пьяной вылазки. Если спросить у его друзей, так они вообще скажут, что Юнги хоть и убеждённая скотина, но при этом умудряется быть добрейшим человеком, который отдаст последнюю самокрутку ближнему, когда самого выламывает. В общем, ведётся это к тому, что сейчас Мин у первого корпуса своей шараги под аккомпанемент гиеньего ора Намджуна и Хосока (чтоб последний трижды угорел со своими таблетками). Причина такой бурной реакции несётся от самых главных ворот кампуса с раскрасневшимися щеками и огромным набитым школьными учебниками рюкзаком наперевес. - ХЁН! – вопит Чонгук, как будто вот-вот кончится припадком фангёрлинга. – ХЁН! ПРИВЕТ, ХЁН! Если у Намджуна есть ещё шанс не выорать собственные лёгкие в припадке блаженного злорадства, то Хосок давным-давно закончился, раскатавшись по асфальту. Юнги решает, что друзей у него больше нет. - Какого хера ты опять прямо сюда припёрся, припёзднутый? – закатывает глаза и разворачивает Чонгука в обратку, даже не попрощавшись со своими «не друзьями». – А ну давай сюда свои руки… - Да не курил я, Шуга-хён. - А с контрольной по алгебре что там? - Написал я всё, правда. - Дневник не покажешь – выебу. - Ладненько. Мы сегодня ко мне или к тебе? – Чон Чонгук, вполне себе опытный бунтарь, уверен, что полученная двойка за контрольную придётся ему сегодня очень кстати.