Пытка

— Быстро ты, — заметил Мидорима. Он сидел на коленях перед расстеленным футоном, читал инструкцию на тюбике ядерно-розового цвета и даже головы не поднял. — Проходи, ложись, у меня все готово. Разумеется, у Мидоримы все было готово — разложено по левую руку на низком столике — и выглядело устрашающе. Во рту пересохло. Такао запер дверь и замешкался — прятать ключ было некуда. Он помялся с ноги на ногу, вздохнул и поплелся к месту казни, придерживая полотенце на бедрах. Колени слабели с каждым шагом, как будто ему предстояло взойти на эшафот для нечеловеческих пыток. Вообще-то Такао сам подписал себе приговор, когда попросил поцеловать его. Так и сказал: «Поцелуй его, Шин-чан». «Твой половой член», — уточнил Мидорима, и Такао немедленно устыдился. Мидорима не без интереса наблюдал, как он заливается краской. Наверняка был уверен, что чувство стыда ему неведомо. Такао кивнул — наглости на слова не осталось. «Нет, — огорошил его Мидорима и брезгливо сморщил нос, чертов ублюдок, — там волосы. Они растут у тебя на лобке, и на мошонке, и…» — «Как будто у тебя не растут», — перебил Такао, багровея до слез. «Но тебе-то они не мешают», — справедливо заметил Мидорима и продолжил над ним измываться — пальцами, губами и языком. В особенности языком, мягким и нежным. У Такао закатывались глаза и сводило икры всякий раз, когда изуверские ласки достигали линии, ниже которой незагорелая кожа была чувствительной к малейшему соприкосновению даже с его собственной ладонью, не говоря уже о пальцах Мидоримы. Оставалось только догадываться, что бы он вытворял там языком. Такао и догадывался на все лады, как умел. На нехватку воображения он не жаловался. Он изводил себя мечтами о желанном минете ночью и днем, на уроках и во время тренировок, пока не дошел до точки. Вздумай Мидорима хотя бы подышать на него там, и Такао бы кончил в тот же миг, — но целовали его исключительно выше пупка. К тому же «предварительные ласки» — так называл Мидорима свои пытки — длились всего три минуты; но что это были за минуты! За это время он успевал не только довести Такао до белого каления, но и поделиться вслух ощущениями и впечатлениями, которые оставляла его кожа, «гладкая на ощупь и приятная на вкус». Однажды Мидорима с фирменной гробовой интонацией поведал, что так бы и съел его, и Такао с позорным всхлипом кончил, не успев хотя бы приспустить штаны. — На живот или на спину? — спросил он грустным голосом. Мидорима бегло взглянул на его сжатый рот. Поводов для смеха не было, но Мидорима, не любивший веселья без причин, явно заподозрил его в легкомысленном отношении к серьезному делу — и был прав, поскольку знал его как свои пять пальцев. А прямо сейчас узнает еще лучше, подумал Такао, обмирая от предвкушения, и задавленный смех умер не родившись. — На спину, само собой. Такао с размаху плюхнулся на футон и раскинул руки-ноги. Мидорима снова отвлекся от чтения. — Ты возбужден, — сказал он тоном, не обещавшим ничего хорошего. Такао виновато вздохнул, разглядывая на потолке блики от ночника, но промолчал. Не извиняться же, в самом деле, за то, что не воспользовался позволением на мастурбацию — «перед тем, как ты вымоешься, разумеется, а не после». Вообще-то Мидорима неспроста пошел на уступку, разрешив подрочить заранее. Когда они оставались наедине, Такао был возбужден постоянно. Если не приходил в себя после оргазма, — но это не занимало много времени. Так или иначе, на великодушное позволение он забил. Едва смыв с себя пену, он вылетел из ванной как ошпаренный, оборачивая бедра полотенцем и оскальзываясь на мокром полу, терзаемый подозрениями, что Мидорима оставил дома талисман, например, и отправился восвояси. Однажды он так и сделал, потому что решил, что заболевает, и не захотел, чтобы Такао подцепил от него «острую респираторную вирусную инфекцию». А ведь это был один из тех удачных дней, когда родители и сестренка, как сегодня, уехали в гости к родне на все выходные. Не веря своим глазам, Такао дочитал оставленную на подушке записку и рванул вдогонку на велорикше как был, в одних джинсах и футболке, с мокрой головой. Впопыхах он обогнал беглеца, а когда сообразил вернуться на свою улицу, Мидорима отправился на прогулку в оптику, и они разминулись окончательно. Во время бестолковой погони Такао попал под снег с дождем и на следующий день в самом деле простыл, а Мидорима, сволочь мнительная, даже не навестил его, потому что на этот раз не хотел заразиться сам. В общем, извинений Мидорима ждал напрасно. Вместо этого Такао заложил руки за голову и засвистел седьмую часть сюиты для флейты и струнного оркестра № 2 И. С. Баха в си-миноре. — Прекрати нервничать, — оборвал его Мидорима без раздражения. Такао заулыбался, и в наступившей тишине стало слышно их дыхание — слаженное, будто одно на двоих. — Ты тоже, — он привстал на локтях и тряхнул головой, отбрасывая мокрую челку. Мидорима смотрел пристально, как бродячий кот. Глаза горели тем грозным огнем, что сжигал на своем пути все возможные преграды, — включая его, Такао Казунари, стойкость и выдержку, которыми он когда-то без ложной скромности гордился. — К твоему сведению, Такао, я совершенно спокоен. — И возбужден. Мидорима нахмурился. — Так что с того. Моя эрекция нам не помешает, — уверенно сказал он, — а вот твоя не позволит сделать все как следует, потому что твой член будет дергаться, само собой. Еще кончишь, чего доброго, раньше времени и запачкаешь мне рубашку. Ведь мне придется тебя трогать, собственно говоря, — сообщил Мидорима со значением. — Твой лобок, и мошонку… — Господи, Шин-чан! — Такао зажмурился. — Хватит. Мидорима хмыкнул. — Он не будет дергаться, — пообещал Такао сквозь зубы, — если ты не будешь… — Называть вещи своими именами, потому что тебя это заводит. Такао открыл глаза. Его даже слегка отпустило от удивления. По крайней мере, в паху перестало тянуть и ныть, словно он получил по яйцам пинок. Вот так сходу Мидорима понимал его далеко не всегда. Да почти никогда — если дело не касалось игры на площадке, конечно. С другой стороны, иной раз Такао и сам себя не понимал. Разве мог он подумать, например, что окажется молчуном и ничего не сможет с этим поделать? Все, что Мидорима слышал, когда они трахались, это свое имя — Такао выстреливал его без передышки задыхающимся речитативом и срывался на крик. Сам же Мидорима осуждал разговоры за едой и на тренировках, но не во время «интимной близости». Здесь он любой службе секса по телефону дал бы сто очков вперед. «Я с ума схожу, когда ты это делаешь, — пытался растолковать ему Такао, — ты вообще слышал себя когда-нибудь? Я же только и думаю, как не кончить раньше, чем...» — «...Я вставлю в тебя свой половой член», — помогал Мидорима, и Такао падал лицом в ладони. У самого Мидоримы выдержка была железобетонной. Что бы Такао ни делал, довести его до срыва не удавалось ни разу. Но тем слаще были короткие беззвучные выдохи, с которыми Мидорима кончал ему в руку — или в рот, и бессильная дрожь, и те прекрасные минуты, когда Мидорима позволял себе расслабиться в его объятиях и можно было перебирать спутанные волосы и целовать растерянное лицо. — Не парься. — Мидорима подождал и с превосходством улыбнулся в ответ на его удивленный смешок. — Я буду молчать. Такао откинулся на подушку и сложил ладони горбиком на груди. — Завещаю тебе мои новые кроссовки, Шин-чан, — сказал он скорбным тоном. Ему опять было смешно. — И лягуху-копилку, она почти полная. Мидорима перестал разматывать пластыри. Такао ждал, затаив дыхание. — Шутка? — серьезно спросил Мидорима. — Шутка. Там и половины не наберется. — Весьма глупо. Я про шутку с завещанием. От этой процедуры еще никто не умер, я навел справки. — Мидорима сунул пластыри в карман брюк и снова взял розовый тюбик. — «Состав предназначен для лиц с чувствительной кожей и склонных к аллергическим реакциям». — Он поднял взгляд на Такао, полный сомнения в его умственных способностях. — Это значит: абсолютно безопасен. — А у меня нет аллергии. И я прошел твой тест, — Такао показал правую руку, демонстрируя проплешину ниже локтя, круглую как монета. — Я помню об этом, само собой. — Мидорима поправил очки. — Твоя нога меньше моей на четыре размера. А лягуху я заберу, пожалуй. Она мне нравится. Такао совсем развеселился, но ответить не успел: крышка щелкнула, знакомо запахло травяным и неприятным, и под ложечкой похолодело. — Будь добр согнуть ноги в коленях и развести как можно шире в стороны, — не меняя тона сказал Мидорима, — я должен видеть все, включая промежность. Чтоб тебя… Такао завозился, разворачивая полотенце, упираясь в него пятками, кое-как расправил края. Руки не слушались, от стыда он весь взмок, зато стало не до смеха. Едва его разведенные колени легли на футон, возбуждение достигло точки невозврата. Такао вцепился в полотенце как утопающий, торопливо вспоминая тухлое месиво, которое Мидорима однажды всучил ему с торжественным видом взамен маминого школьного завтрака. Такао до сих пор не сомневался, что тем бенто можно было убивать на расстоянии из-за одного запаха, а его спасло только чудо. Сейчас чудес было ждать неоткуда: он лежал совершенно беззащитный в унизительной позе, и воспоминания о кулинарных талантах Мидоримы, не раз спасавшие его в трудных ситуациях, пропадали втуне. «Профилактический сеанс мастурбации избавляет от конфуза, связанного с преждевременной эякуляцией», — мысленно процитировал он заунывным голосом, но Мидорима молчал. Такао решился подглядеть и распахнул глаза, забыв о своей, прости господи, промежности, открытой всем ветрам. Мидорима на него не смотрел — аккуратно закатывал рукава рубашки, потом стал надевать одноразовые перчатки. Прядь волос свешивалась на лоб, губы потемнели, потому что Мидорима нервно их покусывал, то верхнюю, то нижнюю. И дышал так, что дыхание Такао мигом сбилось. Достав из нагрудного кармана мобильник, Мидорима потыкал в кнопки и положил его рядом с подушкой, чтобы видеть экран. Придвинулся и сжал тюбик — тот чавкнул, выстреливая в ладонь густой жижей. Запахло еще противнее, но теперь стало не до всякой ерунды. Такао смотрел на пальцы — обтянутые латексом кончики заметно тряслись. Он сел и накрыл руку ладонью. Мидорима поднял голову. Его глаза, коротко вздрагивающие ресницы за стеклами очков и недовольно поджатые губы были так близко, что не поцеловать его казалось преступлением и подвигом одновременно. — Ты поклялся, что не станешь меня отвлекать, Такао. Голос, почти всегда глубокий и спокойный, на его имени дрогнул. Такао с улыбкой потерся носом о его щеку и улегся обратно. Расправил под собой полотенце и развел — медленно и плавно — колени. Пальцы Мидоримы задрожали сильнее. Он обмакнул указательный, подался вперед, и Такао ощутил непривычное прикосновение: невесомое, как мыльная пена, и прохладное, как перечная мята, оно словно лизнуло его ниже пупка. Совсем не так, как было с рукой на тестировании. Головка предательски намокла, выпуская щекочущую каплю. Такао смущенно фыркнул. — Надо было презерватив надеть, раз уж я возбужденный, — сказал он, чтобы не терпеть молча. — В целях безопасности. Мидорима застыл, не поднимая головы. Близорукие глаза таращились поверх стеклышек, шокированные донельзя. — Об этом я не подумал, — признался он убито. — Придется отложить процедуру до следующего раза, я приобрел всего одно средство защиты. Клубничное. Для орального секса… Мы можем отложить секс, — додумался он с облегчением. — Вот черт, — проклял себя Такао. — Шин-чан, это же состав для аллергиков, так? Значит, ничего страшного с моим… со мной не случится. Мидорима опять ненадолго задумался. — Поставь его, — сказал он командирским тоном. Член заинтересованно дернулся. — К-кого… Куда? — опешил Такао. — Как, — отрывисто поправил его Мидорима и выставил ладонь ребром, показывая, как именно. — Твой член. Вертикально. Такао сделал как было велено, чувствуя себя полным придурком, но Мидорима кивнул с удовлетворенным видом, и Такао ощутил новое касание, на этот раз не такое осторожное. А следом еще одно, и еще. С каждым мазком к Мидориме возвращался его обычный самоконтроль. Пальцы больше не дрожали, кожа нагревалась и слегка немела там, где он втирал крем, бесстрастно и споро, как опытная медсестра. Круговыми движениями он прошелся от пупка до основания члена, тщательно смазал до самых паховых складок, не пропуская ни миллиметра, точно обрабатывал не обычного человека, а йети. Открыл тюбик, чтобы добавить крема в ладонь. Едва Такао успел перевести дух и поздравить себя с возвратившейся выдержкой, как Мидорима взялся за яйца — в буквальном смысле. Такао запаниковал. По неизвестной причине его яички были страшно чувствительными. Может быть, как раз об этом и предупреждали в инструкции. Но мысль о том, что он не одинок и состав безопасен для столь важной для любого мужчины части тела, не помогала. Мускулы разведенных бедер ныли от напряжения, в паху все горело и чесалось; стоило жестким латексным пальцам слегка оттянуть кожу, и от некогда хваленой выдержки не осталось следа. — Такао, — начал Мидорима грозно. Такао стер со лба пот свободной рукой. Он сжимал себя ниже уздечки двумя пальцами с такой силой, как будто пытался придушить очень ядовитую змею. — Я в порядке, — соврал он слабеющим голосом. Член разбух, головка побагровела и затвердела до боли, пульс под пальцами отстукивал последние секунды до позорного конца. И тут Мидорима его ущипнул. Почему-то Такао успел осознать этот вопиющий факт — и только потом правое яичко точно ужалил хлыст, вырвав из глотки девчоночий взвизг. — Не ерзай и держи его ровно, — услышал он, когда ошеломленно проморгался. — Мы почти закончили. Такао сопел носом и смотрел сквозь челку с перекошенным от злости лицом. Мидорима поднял глаза, продолжая наносить крем. — А затем ты перевернешься на живот. — Это еще зачем, — сердито процедил Такао. — Ради эстетически целостного завершения общей картины, — последовал туманный ответ. Слой крема покрывал уже оба яичка и начал потихоньку разогреваться, но Мидорима, склонив голову набок, все что-то подправлял и подмазывал тут и там, как вдохновленный художник, наносящий последние штрихи. Корчась от щекотки, Такао представлял общую картину, которую ожидало эстетически правильное завершение, и возбуждался заново. Мучительная истома, схлынувшая после бесчеловечного щипка, накатывала затяжными толчками, выбивала испарину по всему телу и сдавливала горло. — Готово, — объявил Мидорима. Выпрямился и поправил очки запястьем. — Хочешь пить? Такао утвердительно помычал. — Содовая за твоей подушкой. Такао нащупал холодную банку, щелкнул кольцом и едва не облился, стукнув себя по носу. — Осторожнее, — сказал Мидорима, не отводя взгляда от экрана телефона. Такао жадно пил большими глотками, струйки текли по шее, банка проминалась под ладонью. — Прекрасно. Лежи спокойно и отдыхай, собственно говоря, у тебя еще минута. Такао отбросил банку и утерся, разглядывая чертова ублюдка с негодованием. Отдыхать? Да он издевается. Что у него вместо нервов — стальные канаты? Мидорима продолжал сверлить взглядом экран. Слегка ссутуленные плечи, голые до локтей руки в перчатках подняты, как у хирурга перед операцией… Такао сощурился, призывая на помощь свою знаменитую зоркость, и вскинул брови. Мидорима по-прежнему возвышался каменным изваянием, невозмутимый как Будда, но теперь Такао видел и жилку, вспухшую у него на виске, и то, как льнула челка к влажному лбу. Мускулы бугрились, натягивая ткань рубашки, как будто Мидорима два часа отрабатывал свои трехочковые. Шея была неестественно прямой, словно ему стал тесен застегнутый под горло воротничок. Под его кожей прокатился кадык, Такао глотнул следом, облизал губы, горько-соленые от пота. Все внутри томительно застыло, даже время словно остановилось, — а когда таймер запищал и Мидорима вздрогнул, оно припустило вскачь. Такао обмер с застучавшим сердцем, позабыв про все на свете. Он только теперь понял, что все это мучение было пыткой не для него одного. Конечно, Мидорима не лежал сейчас, словно препарированная лягушка на лабораторном столе, и не держал себя за член, как придурок. К тому же был полностью одет — и этот контраст сводил Такао с ума, делал собственную наготу еще унизительнее и беззащитней. Но Мидорима хотел его, хотел так же сильно, и от этой простой истины голова шла кругом. — Что ж, приступим, — заговорил Мидорима и откашлялся. Вскрыл пачку влажных салфеток и вытянул одну, встряхнул. По комнате поплыл мятный запах. Такао тихо дышал ртом, выкручивая простыню в кулаке и боясь выдать себя словом или взглядом, но Мидорима работал молча и на него не смотрел. Было слышно, как щелкает нагреватель и капает кран в ванной, как шелестят салфетки — удаляя крем одной, Мидорима менял ее на другую, затем на третью, и вытирал чистую кожу насухо рукавичкой, пушистой и мягкой. Такао млел и таял от каждого касания, зато многострадальный член держался молодцом и даже как будто временно потерял чувствительность — ныл приглушенно, как больной зуб после заморозки, и не дергался, если его задевали ворсом рукавички или пальцами. Когда Мидорима закончил и разогнулся, комкая грязные салфетки, разомлевший Такао увидел его глаза, и язык мгновенно присох к нёбу. Впервые за все время пытки он запаниковал по-настоящему. — Можешь перевернуться, — сказал Мидорима и отодвинулся, уступая место для маневра. Снял перчатку, вторую и отбросил на стол в общую мусорную кучу. Такао убрал руку и свел трясущиеся колени. Оперся, болезненно морщась, на локти. — Устал? — спросил Мидорима, разглядывая свои ладони. — Есть немного, — хрипло признался Такао. Он распрямил ноги, с наслаждением чувствуя, как гудят уставшие мышцы, и блаженно вздохнул. Уголки губ Мидоримы дрогнули и приподнялись, обозначая улыбку. Такао расплылся в ответной ухмылке. — Еще содовой? Или, быть может, ты хочешь посетить туалет? Такао мотнул головой, опустил глаза и обомлел. — Вышло вполне пристойно, — сдержанно заметил Мидорима. Такао взметнул потрясенный взгляд, но тут же прикипел к себе снова. Пристойно? Да эта штука выглядела настолько непристойной, что на нее хотелось наложить цензуру. По обыкновению томно клонясь влево, его член лоснился от смазки и казался просто гигантским. Ненатурально яркий на фоне бледной кожи, он словно принадлежал кому-то другому. Порно-актеру, например. С очень, ОЧЕНЬ большим гонораром. Или вообще был ненастоящим, вроде тех красивых игрушек, что продают в интернет-магазине. Такао пялился как завороженный, не решаясь притронуться к неземной красоте хотя бы одним пальцем, пока не поступило распоряжение переворачиваться. Эстетическое завершение, припомнил Такао заторможенно и повиновался, пряча в подушке счастливое лицо. Родной член так и стоял перед глазами. Его хотелось погладить и рассмотреть хорошенько со всех сторон в карманном зеркальце, чего Такао не делал с тех пор, как научился дрочить. — На колени, — вырвал его из сладких грез новый приказ. Такао поднял голову, решив, что ослышался: именно так он обращался к Мидориме в своих мечтах. По бедру бесцеремонно шлепнули, и вся томность мигом слетела. Такао заерзал, неуклюже встал на четвереньки. — Голову, плечи — вниз, само собой. Он хотел обернуться, но руки подломились, и колени разъехались в стороны. — Раздвинь бедра шире. И подними зад. Мидорима шлепнул его снова, и Такао затрясло. Он еще никогда не чувствовал себя настолько униженным. И таким голым. Ничем не защищенную кожу холодило, яички поджались и затвердели. Их хотелось пожалеть и больше никому не показывать, никогда. Он всхлипнул и закусил губу. — Еще выше. Прогнись и разведи, собственно говоря, ягодицы ладонями. Я должен видеть все, включая твое анальное… — Ты обещал молчать, — замычал Такао в подушку. Какое-то время он слышал только свое дыхание, шумное и частое, как у собаки на жаре. Мидорима молчал, но так давил аурой, что затылок противно зудел, как от наведенного прицела. Такао шмыгнул и вытер нос о локоть. Уперся, шепча ругательства, в подушку лбом и завел руки за спину. Оттянул ягодицы в стороны, прогибаясь в пояснице и выставляя напоказ все — и поджатые яички, и тяжело повисший член, и то, что мешало эстетически целостному завершению общей картины. Мидорима защелкал свежей парой перчаток, потыкал в кнопки мобильника, задавая нужное время, а дальше все было как в тумане. Снова Такао мазали, а потом, когда через тысячу лет сработал таймер, вытирали и подсушивали. Член опасно дергало, яички оттягивало вниз, как будто к ним привесили свинцовое грузило, а смазка тянулась почти непрерывной ниточкой. На весь этот стыд и срам уже было наплевать. Такао мечтал только о том, как упадет без сил на постель и подрочит себе сам безо всякого клубничного секса. — Можешь лечь, — донеслось наконец сквозь багровый туман, и он стёк на футон, как растопленное желе. Придавленный член благодарно дернулся, но даже потереться о простыню сил не было. Такао опять слушал, как шуршат салфетки, как Мидорима с треском снимает перчатки, но ни о чем уже не мечтал. Он чувствовал себя трупом, одиноким и холодным, забытым на столе прозектора. — Такао, — позвали его неузнаваемым голосом, и он живо оглянулся за ломящееся от боли плечо. Мидорима убрал волосы с его глаз, пропустил пряди между пальцами. Такао потянулся за ладонью, — а в следующий миг все перевернулось и опрокинулось. Он не мог пошевелиться, не мог толком дышать и ни о чем другом не мог думать: Мидорима целовал его — и остальной мир снова переставал существовать. К этому невозможно было привыкнуть — к его губам, его рукам. Каждый раз был первым, каждый раз Такао отвечал с голодной ожесточенностью, которую невозможно было утолить до конца. Раз за разом он отдавал себя без остатка, и сердце стыло при одной мысли, что этого могло не быть. — Такао, — зашептал Мидорима, беспорядочно целуя в шею, трогая лицо, как слепой. Сорвал и сунул в нагрудный карман очки, дернул пальцем воротничок, простучала по столу отлетевшая пуговица. — Ты… Голос пропал, Такао выгнулся, подставляясь под губы: они скользили по горлу, ключицам, мокрыми горящими следами отмечали путь вниз. Ладони подхватили его под ягодицами, пальцы впились твердыми кончиками, — и Такао захлебнулся стоном. Заткнул себя кулаком, вцепился зубами. Пальцы его протянутой руки, беспомощно хватавшие воздух, коснулись ворота рубашки, огладили шею, запутались в волосах. Почти неосознанно он надавил ладонью на затылок, и еще раз: Мидорима приноровился сразу, поймал нужный ритм языком, губами, нестерпимо горячим ртом. Такао коротко давился сухими рыданиями. Эта готовность — молча подчиняться ему, ублажать его — убивала. Все чувства болезненно обострились, он отчетливо слышал непристойные тихие звуки, ощущал мягкость волос под сведенными пальцами и даже не мог закричать. Мидорима двигал головой мерно и плавно, и бедра в том же ритме толкались вверх, навстречу жадно засасывающему теплу. Такао отнял искусанный кулак, слепо приложил ладонь к его щеке. Ощутил, как она, гладкая и нежная, западает и расслабляется на каждом толчке, и прерывисто всхлипнул. Мидорима выпустил член, перехватил пальцами, — Такао ахнул: правое яичко обняли губы, скользкие, жаркие. Втянули в рот, и язык упруго придавил место щипка. Такао вскинулся, давя рвущийся крик. Согнулся, стиснул зубы до боли. — Конч-чаю, — только и выговорил он. На последнем вдохе смог поднять голову — и увидел, как оседают вязкие капли на челке, виснут на ресницах зажмуренных глаз, стекают по открытому, бесстрашно подставленному лицу. Если мне это снится, — всколыхнулась туманная мысль, — пусть я умру не просыпаясь. — Это… — Мидорима вытер глаза и сощурился. Провел по волосам, посмотрел на ладонь. — Это… — Я нечаянно, — быстро сказал Такао. — Я больше не буду, честное слово. Я его не выпущу, — решил он лихорадочно и прикинул расстояние до двери, готовясь в любой момент метнуться к ней и выдернуть ключ. И проглотить. Нет, лучше выкинуть в окно. И тут Мидорима в очередной раз перевернул все с ног на голову. Он поднял взгляд — изумленный, как у ребенка — и рассмеялся. Такао смотрел на него и не мог улыбнуться в ответ. Горло сдавило. Смех Мидоримы, слабый и слегка хрипловатый, сжимал ему сердце, словно теплой ладонью. Такао качнулся вперед и медленно, жмурясь от удовольствия, провел языком по мокрой соленой щеке. Смех оборвался, но Мидориму еще беззвучно колотило. Такао обнял его за шею одной рукой, и он опустил голову на плечо. Не двигался, пока Такао выдергивал из-за ремня рубашку, расстегивал мелкие пуговицы, высвобождал из белья член — тот был скользким от смазки и таким твердым, что рот сам собой наполнился слюной. Но Такао не успел: стоило сомкнуть кулак, и шею опалил судорожный выдох. Он прижал ладонью спину, каменно жесткую под насквозь мокрой тканью, обнял Мидориму крепко, как мог, впитывая его доверчивую, искреннюю дрожь. Я так тебя люблю, — подумал он с неожиданной тоской, закрывая глаза. Мидорима не пытался высвободиться, но все его тело неуловимо напряглось и застыло. Такао отпустил еще твердый член, бездумно поднес пальцы ко рту и лизнул. Мидорима хмыкнул. — Сейчас, — пробубнил Такао, смакуя скользкую влагу, — еще минуточку… — Я остаюсь на ночь, — сказал Мидорима. Такао замер. — Если ты не против, само собой. — Я? Нет. Я не против. Мидорима с невозмутимым видом следил за тем, как он теребит запачканные концы его рубашки. — Прекрати нервничать. Бросишь потом в стиральную машину. После. — Да. После… — Посмотри на меня. Такао поднял голову. Губы кривились в улыбке, теперь ее невозможно было удержать, спрятать глупую радость, от которой горячо сжималось горло. Мидорима вытер ему щеку большим пальцем, задержал ладонь. — Сначала я сгоняю в аптеку, — забормотал Такао, пытаясь угадать новое распоряжение. — У нас осталось средство защиты, но оно… — Нам не понадобится, — не сводя с него взгляда, отрезал Мидорима. — И сначала ты отдохнешь. — Понял. Такао совсем, совсем ничего не понимал. Мидорима никогда не оставался на ночь, нигде, кроме собственного дома. Он мог спать только в своей постели, завтракать на своей кухне в одиночестве перед телевизором, мыться в своей ванной. Исключения были редки, и дом Такао в их число не входил. Как и незащищенный секс — до сегодняшнего дня. — Но перед этим необходимо принять душ, — Мидорима хлопнул по карману, достал очки. — Я первый, само собой. Такао покивал, глотая зевок, и со вкусом, до хруста потянулся. Хоть что-то не меняется в этом мире, слава богам. Мидорима надел очки и встал с постели, выпрямился свободно во весь свой немаленький рост. Сунул, задрав свисающие полы, руки в карманы, — долговязый, взлохмаченный, в измятой рубашке и с расстегнутыми брюками. Картина, достойная кисти лучших мастеров. — Хочешь со мной? — предложил он командирским тоном. Такао смотрел на него снизу вверх и всерьез задавался вопросом, не пора ли проснуться. Ухватился за протянутую руку и поднялся. Впереди ждали новые пытки, но Такао готов был призвать на помощь всю свою выдержку и пойти на любые жертвы. — Ради эстетически целостного завершения, — пояснил он, отпирая дверь комнаты, и даже ключ не выронил, когда услышал слабый хрипловатый смех.