Туманное утро

Окрестности дома заволакивает холодный рассветный туман, стелется по земле белёсыми клубами, оседает на стенах и деревьях морозной водяной взвесью. Не чувствуя холода, не замечая того, насколько легко одет, Уилл Грэм немигающим взглядом смотрит вдаль. Вслед ушедшей Алане Блум. Несмотря на то, что она ушла уже достаточно давно, и он не разглядел бы её сейчас, даже если бы не было тумана. Как вышло так, что его чувства к Алане настолько изменились? Виной ли тому Ганнибал – или он сам? Или Алана? Уилл никогда не был влюблён в Алану по уши. Не испытывал к ней того, что испытывал к Ганнибалу – такого же болезненного интереса, такой же всепоглощающей страсти, такой же… …всепрощающей любви. Даже в период ненависти к Ганнибалу он ненавидел его сильнее, чем сейчас ненавидит Алану. Даже ненависть к нему была ярче. Когда Уилл хотел убить Ганнибала, ему хотелось увидеть, как его лицо искажается болью. Почувствовать его горячую кровь на своих руках и лице, слизнуть солёные брызги с губ. Жажда убийства Ганнибала была равна жажде секса с ним… а может, ею же и была. Сейчас Уиллу временами хочется убить Алану – но убить быстро и безболезненно, и по возможности без крови. А ещё лучше чужими руками – и не видеть потом её мёртвого лица. А ещё лучше не убивать, а просто сделать так, чтобы она исчезла из его жизни – и из жизни Ганнибала. В этом нет страсти. Совсем. Когда-то Уилл испытывал к Алане влечение. Он не мог назвать это влюблённостью, не хотел серьёзных отношений – не хотел их ни с кем – но Алана была такой милой… Её хотелось целовать, с ней хотелось переспать. Она не ответила на его порыв – что ж, её можно было понять. Должно быть, ей хотелось настоящей любви и всё такое – а он мог предложить ей только эпизодический секс, и они оба это прекрасно понимали. На самом деле, Уилл пришёл к этим выводам не сам, а на сеансах психотерапии с Ганнибалом. Самому ему было легко судить о характерах и мотивах преступников – но не о собственных отношениях с женщинами. Или с мужчинами. Где-то в то время и начались его отношения с Ганнибалом. И если поначалу Уилл думал, что это будет тот самый эпизодический секс по дружбе, в котором он нуждался, то потом… потом всё стало гораздо серьёзнее. А потом Ганнибал оказался Чесапикским Потрошителем – и добился того, чтобы Уилл был обвинён в убийствах. И Уилл ненавидел его и хотел убить… всё это время не переставая любить. И наконец Уилл смирился с тем, что не мыслит без Ганнибала своей жизни… и с тьмой в собственной душе. «Ганнибал тебе не подходит»… Что двигало Аланой, когда она твердила ему это? Беспокойство об Уилле Грэме – или ревность по отношению к Ганнибалу Лектеру? Уилл понимает, что и сам ревнует Ганнибала к Алане. Ревнует до зубовного скрежета, до кровавого ореола вокруг предметов – хоть и знает, что как раз с ней у Ганнибала был просто эпизодический секс. Возможно, именно ревность – причина того, что иногда ему хочется убить Алану. И возможно, в первую очередь Ганнибал спал с ней именно поэтому – чтобы Уиллу захотелось её убить. Какая-то часть сознания Уилла – та, которую ещё не заполнила тьма – всё ещё не хочет смерти Аланы; и поэтому он сказал ей купить пистолет и научиться стрелять. Но другая его часть… Алана зашла слишком далеко. Ей не стоило переступать черту. Она посмела посягнуть на святое – на его отношения с Ганнибалом. Уилл слышит скрежет собственных зубов, смотрит, как колышется в воздухе холодная взвесь тумана – и понимает, что от его былой симпатии к Алане не осталось ничего… как и от моральных принципов. Осталась только любовь к Ганнибалу. Вот только нужен ли он Ганнибалу так же сильно, как Ганнибал нужен ему… Хочет ли Ганнибал быть с ним так сильно, как хочет этого он, Уилл Грэм… Пальцы Уилла непроизвольно сжимаются в кулаки. Алана сделала самое страшное – ей всё-таки удалось пробудить в нём сомнение… …пусть и совсем не то, которое она пыталась пробудить. Машина Ганнибала Лектера подъезжает почти бесшумно: этот воздух будто глушит окружающие звуки, хотя должно быть наоборот – вокруг тихо и звеняще. Справа тёмная полоса леса, за которой просвечивает белое поле, а слева в отдалении – одинокий дом Уилла Грэма и столь же одинокая фигура его хозяина рядом. Ганнибал едва разминулся с Аланой Блум, видел, как она садится в машину, как заводит мотор – резкие, рваные движения, она явно была расстроена и даже взбешена, нервно отбросила длинные волосы за плечо. Лектер съехал на боковую дорогу, прячущуюся за поворотом, чтобы не встречаться с ней. Им нечего сказать друг другу. А вот Уилл нуждается в словах, это видно даже отсюда, Ганнибал чувствует это сквозь разделяющее их поле ровного свежевыпавшего снега и кое-где пробивающейся сквозь него жухлой травы. Он пересекает это расстояние быстрым шагом – дикий зверь, в котором нуждаются на том краю белого пространства. Сердце бьётся чаще, оно редко так бьётся, так тянется к кому-то. Наконец серые глаза так близко, что в них можно прочитать всё. Весь разговор с Аланой, каждое брошенное в бессильной ярости слово и горькое и не менее яростное слово в ответ, каждую паузу и запятую. Уилл тяжело дышит, его губы приоткрыты, кудрявые волосы растрёпаны. Его самое ценное сокровище. Он всё-таки успел. И оставшееся между ними расстояние не нужно. - Ты нужен, понимаешь, ты… - Ганнибал сгребает Уилла в охапку, слегка встряхивает и смотрит так, словно потом может не сказать этого никогда. – Я… будь со мной… - он чувствует, что желание взять Уилла прямо здесь, на углу этого дома, затерянного в замёрзшем туманном неприкаянном утре, заласкать, утешить – даже несмотря на его выдержку – почти невыносимо. И Лектер только хрипло повторяет: - Будь со мной… - Буду… - Уилл вцепляется в лацканы пиджака Ганнибала – тот вышел из машины даже без пальто – и смотрит, не отрываясь, в ореховые глаза. – Буду… только с тобой… Ганнибал отрывисто кивает – как много людей видело его взволнованным? –стискивает Уилла в объятиях, жадно ощупывает, словно проверяя целостность, а потом, не сдержавшись, прижимает к стене дома возле крыльца и целует, горячо и голодно, словно в этом стылом воздухе больше ничего не осталось, ничего не растопить и не исправить. Недавно взошедшее солнце подсвечивает туман золотым, не согревая, замораживая их дыхание в лёгкие облачка. Руки забираются под футболку Уилла, влажную от пота с тревожного сна, растирают, словно пытаясь согреть; холодно, ему должно быть слишком холодно раздетым… Но у Ганнибала нет тепла, есть только тёмный огонь… Уилл и правда дрожит от холода – не столько холода раннего утра, столько того холода, что гложет его изнутри – тянется к Ганнибалу, цепляется за него, гладит дрожащими ладонями по рукам и плечам. Огонь, который не согреет, страсть, которая сожжёт… - Владей мной… - не помня себя, шепчет он, почти касаясь губами щеки Лектера. - Да… - шепчет Ганнибал, отвечая касанием на касание, и только от взрощенной за много лет безэмоциональности его собственные руки сейчас почти не дрожат. Он начинает раздевать Уилла прямо здесь, у стены, с которой еще не исчез белый налет инея. Быть может, Алана ещё не уехала далеко. Быть может, она бы снова сказала, что они друг другу не подходят, что они губительны. Почему разрушению нельзя быть вместе? Почему минус на минус не может дать плюс, как в математике? Так ли это важно, если губы сами находят губы – снова и снова, что-то шепчут неразборчиво, порождая в морозном воздухе новые следы. Они соприкасаются грудью, животами, отталкиваются, чтобы соприкоснуться вновь. Глаза Уилла как зимнее небо, как вода в глубоком колодце, как тайна, как жажда, как беспросветность и беззащитность. Губы ловят замёрзший сосок, отогревая, будто окоченевшего птенца. Неизбывность. По рёбрам, по ключицам, по всем костям, что обёрнуты плотью, живой, чувствующей, тоскующей. Уилл, зажатый между ним и стеной, вскидывает руки, чтобы обнять, беспорядочно гладит по волосам. Сейчас он похож на своих собак, пока те не обрели дом – та же бесприютность, внутреннее ожидание быть отвергнутым и самая человеческая в мире жажда принятия… Морозный воздух холодит Уилла снаружи – а изнутри сжигает мучительное желание, жажда быть нужным, жажда принадлежать. У Ганнибала горячее тело, об него можно греться… даже если этот огонь сожжёт, даже если этот свет – тьма… Собаки – не волки. Собакам тяжело без хозяина. - Я твой… - шепчет Уилл. Дёргает ремень брюк Ганнибала, распахивает пиджак и рубашку, забирается под них руками, гладит Лектера по спине, процарапывает ногтями линию позвонков. – Навсегда… не могу без тебя… - Уилл… - низкий голос Ганнибала растворяется в стылом обжигающем утре, в этом имени всё, что можно было бы ответить. Руки расстёгивают ремень на брюках Уилла, ныряют в потайную теплоту, ласкают, пробуют. – Ты нужен мне… Только ты… - губы шепчут в ухо, целуют этот маленький вход в тело, прелюдию ко всякому соитию. У Уилла гулко бьётся сердце; кажется, его можно услышать за много километров – так тих вокруг воздух. Ганнибал ласкает его всего, пьёт терпкую солоноватость кожи, слизывая ночные кошмары. Подхватывает Грэма легко, как пушинку, побуждая обвить себя ногами, не заботясь о том, что они на открытой местности. Всё равно кругом только пустота и тонкий налёт снега. - И ты мне… - шепчет Уилл на ухо Ганнибалу – тихо, словно их может кто-то услышать этим безлюдным морозным утром. Обхватывает Лектера руками и ногами, приникает к нему всем телом, тянется поцеловать. – Хочу… хочу тебя в себе… всегда… - Да… - так же едва слышно шепчет Ганнибал, целуя в губы Уилла, такого доверяющего сейчас, растрёпанного и душераздирающе тёплого. – Я бы остался в тебе… навсегда… Я… люблю тебя, если ещё на это способен… Нельзя смотреть так долго в эти серые глаза, иначе… Зажав Уилла между собой и стеной и придерживая одной рукой, Лектер начинает ласкать его между ягодиц. Контраст ранней зимы и нежной, горячей, пульсирующей плоти под пальцами лишает дыхания – кажется, не только его одного. Уилл часто и глубоко дышит, пока Ганнибал готовит его, и глухо вскрикивает, когда наконец опускает на себя. Теперь они сцеплены телами, идеально подошли друг другу, как могут подойти только схожие противоположности, оттенки одной природы, вариации бесприютных сумерек. Уилл такой живой, что это сводит с ума… Поза не самая удобная, но сейчас хорошо именно так – толкаться вверх, опускаться вниз, и между этим лишь мостик сбитого дыхания, коротких стонов и закушенных губ. Никогда прежде Ганнибал Лектер так ясно не чувствовал, что держит в руках чужую жизнь. Никогда прежде ему так сильно не хотелось её сберечь. Уилл пытается спрятать лицо на плече у Ганнибала, заглушить стоны – поза причиняет боль, его словно насаживают на раскалённый кол, кажется, что член Лектера пронзает не только тело, но и душу… Но хорошо именно так, горячий ствол помогает не замёрзнуть, согреться изнутри, боль помогает чувствовать себя живым… Голова Уилла откидывается назад, долгий протяжный стон всё-таки срывается с губ, тает в морозном воздухе лёгким облачком белого пара. Словно вылетела часть его души, не желавшая принадлежать Ганнибалу Лектеру… возможно – более светлая часть, более чистая… - И я тебя… кажется, уже давно… Ганнибал ловит ускользающее облачко дыхания Уилла – хрупкое, но целеустремлённое – втягивает губами, словно претендуя и на него. Но часть всё равно взмывает вверх, растворяется в позолоченно-холодном воздухе, становится неотделимой от него – и почему-то Ганнибал Лектер испытывает от этого радость. Уилл тоже видит, как лёгкое облачко тает в морозном воздухе, в солнечных лучах; какая-то часть его всё же спаслась – но сам он здесь, отдаётся Ганнибалу Лектеру, пьёт тёмную страсть с его губ и не хочет ничего другого. Не хочет ясности и солнечных лучей, хочет лишь этих горячих властных рук и безжалостно движущейся внутри чужой плоти. Спина вся горит, в кровь исцарапанная о кирпичи – только с виду не острые – и эта боль добавляет ощущениям ещё больше остроты. Солнце царапает угол дома, рискуя перелиться через него, сплетение рук и ног становится крепче, дыхание более сбивчивым и хриплым. Ганнибал снова и снова опускает Уилла на себя, целует горячие жаждущие губы; Грэм жадно хватает ртом морозный воздух, отдавая взамен стоны и всхлипы. - Уилл… мой Уилл… - Лектер двигается резче, снова целует шею Уилла, подбородок, скулы – так, словно хочет выпить всего, до дна… но нет, надо, чтобы что-то осталось. Где-то вдалеке проезжает машина, слышимая в припорошенной снегом тишине. Если бы Алана вернулась… интересно, она бы и сейчас сказала, что они друг другу не подходят? Глядя на их совокупление, на их… любовь?.. У любви изодранная спина, словно крылья покинули её, чтобы смениться новыми, тёмными… и всё равно серебрящимися по краю, будто их коснулся чистый снег или чистый пепел. Любовь выдыхает в его плечо, влажно и жарко, и он крепче прижимает Уилла к себе, подложив свою руку между ним и стеной – там и так достаточно ран. Ганнибал так и унёс бы его на руках – туда, где не нашли бы друзья и враги, в место, которое стало бы только их в этом мире. Но парадокс в том, что дом одного заключается в душе другого, по отдельности они сироты. Они могут быть счастливы только на краю – обрыва, зимы, жизни. Есть птицы, что вьют гнёзда только на голых скалах… И нигде больше не могут обрести покой. Прикосновение ладони Ганнибала к изодранной, израненной спине одновременно причиняет Уиллу новую боль и немного уберегает от контакта с шершавыми заиндевевшими кирпичами, от которых такое ощущение, будто кожу сдирают железной мочалкой, оставляя сочащееся кровью голое мясо. Сдирают всё наносное и фальшивое, оставляют только истинную сущность… сдирание наносного всегда сопровождается болью… Уилл стонет Ганнибалу в шею, представляя, как пальцы Лектера вжимаются сейчас в истерзанную плоть, касаются его – настоящего… как на них остаются следы крови… Они оба пятнают друг друга, проникают всё глубже… причиняют боль – и обнажают истинную сущность… Пальцы Ганнибала скользкие от крови – алые цветы в бесцветном воздухе. Он поддерживает спину Уилла, намереваясь всё это потом залечить. А пока двигается в жаркой плоти, ласкает, доводя их обоих до исступления в начале этой зимы. Сколько ещё будет у них зим – и других сезонов? Неважно. Важно держать его на руках, принимать друг друга с кровью, болью и одиночеством, похожестью и полярностью. Зима не умеет судить. Непреложная данность холода. Она просто приходит. Как смерть. Как любовь. И остаётся только двигаться, чтобы не пропасть. Как двигался он сам той далёкой зимой 1944-го, чтобы не стать добычей в зубах полулюдей. На мгновение перед взором встают голубые глаза Миши. Они превращаются в серые глаза Уилла, темнеют, будто в них наступают сумерки. Ганнибал крепче сжимает Грэма – его он может удержать от полного исчезновения в этом мире. И морозный воздух кажется тем, другим, более лютым, заставляющим цепенеть, обжигающим лёгкие. Только вздрагивающее тело Уилла остаётся реальностью, теплом, способным достучаться до сердца. Лектер снова произносит его имя, слыша в ответ лишь хриплое дыхание. Холод снаружи и горячая плоть Ганнибала внутри… жар Лектера, его тёмное пламя – единственное, что способно согреть Уилла Грэма… Что-то на долю секунды мелькает в глазах Ганнибала – что-то давнее, стылое – и Уилл вцепляется в его предплечья, возвращая к себе, в себя, в это морозное утро, что только для них двоих и их странной, невозможной любви. Огнём горит спина, сладкой болью пульсирует растянутый задний проход, исчезает из глаз Ганнибала чужая, мёртвенная, незнакомая стылость… - Я… здесь… твой… навсегда… - выдыхает Уилл с каждым толчком Ганнибала, откуда-то зная, что это именно то, что Лектеру нужно сейчас слышать. - Здесь… здесь… - Ганнибал шёпотом повторяет это заклинание. Прочь из холодных литовских лесов, где пушистый снег на деревьях из волшебной сказки превратился в ледяной, пахнущий гниющим мясом кошмар, прочь от истёртого ржавой цепью горла и запястий… В тепло Уилла, в жар принимающего его тела, сжимающего в объятиях, утешающего… Лектер гортанно всхлипывает, утыкается в шею Уилла, будто тот единственный источник тепла, оставшийся на Земле. Морозная дымка реальна, она словно покрывает всё вокруг, делает призрачным и прозрачным. И Ганнибал чувствует, как внутри начинает подниматься столь же прозрачный огонь. С губ Уилла срываются короткие стоны и облачка светлого пара, морозный воздух холодит обнажённую кожу, пощипывает содранную о кирпичи спину. Грэм видит, как из глаз Ганнибала исчезает стылое и страшное, то, что хочется стереть любой ценой, даже ценой собственной жизни – и трётся щекой и губами о макушку спрятавшего лицо у него на плече Лектера, цепляется за него замёрзшими пальцами и даже не просит сейчас себя поласкать. Просто позволяет себя иметь, вновь и вновь погружаться в своё тело, сделать из себя якорь, привязывающий к настоящему… и сквозь двойное сердцебиение Ганнибал медленно выплывает в это настоящее. Здесь воздух течёт полупрозрачной дымкой, будто жидкое рифлёное стекло; голые деревья тянут ветви к белому небу, солнце превратилось в рассеянное пятно, и где-то надсадно кричат вороны. А сам он держит на руках Уилла Грэма, входя в его тело снова и снова, раскачиваясь на их фатальных качелях; прижимается щекой к его плечу, гладит израненную кожу, чувствуя дыхание в своих волосах. Плоть Уилла трётся о его живот – не требуя, но желая. И Лектер накрывает ладонью член Грэма, утоляя это желание, вознаграждая за брошенную в тьму прошлого веревку. Вокруг почти звенящая тишина; их хриплое дыхание тает на краю раннего декабря, вплетается в него, как они сами вплелись друг в друга. Уилл благодарно всхлипывает в шею Ганнибалу, когда тот начинает ласкать его рукой, скользкой от его же крови с ободранной спины. Кровь служит смазкой, и осознание этого возбуждает Грэма ещё больше. Теперь Ганнибал держит его только одной рукой, и чтобы удержаться на весу, приходится не только ответно вцепиться в него, но и снова вжаться пострадавшей спиной в стену; Уилл чувствует, как сила тяжести насаживает его всем весом на член Лектера, и, не сдержавшись, стонет в голос. Да, да, так хорошо, пусть Ганнибал владеет им без остатка, пусть причиняет боль, пусть даже убьёт… лишь бы в его глазах больше не появлялась эта серая стылая пустота… Лаская Уилла, Ганнибал этим словно выплёскивает из себя боль, передаёт другому свой жар, удерживающий в реальности. Он целует Грэма в скулу, чувствуя влажную кожу. Хочется гладить его по волосам, целовать лицо, безмолвно благодаря за то, что тот рядом. На это не хватает рук, и Ганнибал просто продолжает ласкать его плоть, надеясь так возместить ему всё. - Уилл… Уилл… родной мой… - хрипло, едва слышно шепчет он. От этих слов по телу Грэма проходит новая сладкая судорога, и он выплёскивается в руку Ганнибала. В стылую молочную белизну неба будто выбрасывается пламя, Лектер обхватывает содрогающегося в оргазме Уилла, прижимает к себе, удерживает в руках – бьющегося, хрипло выкрикивающего его имя, выдыхающего в этот мир рваные облачка пара. А потом накрывает и его, и приходится снова прижать Грэма к стене, зажать между собой и ею, навалившись, исторгая осипший протяжный стон, который не глушит плечо Уилла… Они едва держатся на ногах – вернее, держится Ганнибал, а Уилл по-прежнему цепляется за него мёртвой хваткой рук и ног. Причудливая живая скульптура, сама по себе преступление. Они дышат глубоко и часто, а потом наступает вакуумная тишина, такая полная, что кажется, слышно, как падает на землю каждая хрупкая частичка неба – пошёл мелкий, как песок, снег. Проходят секунды и минуты – замирания, замедления, обволакивающей наполненности среди пустоты. Потом Ганнибал, качнувшись, отделяется от стены и несёт обессилевшего Уилла в дом. Грэм не открывает глаз, словно боится, что всё исчезнет – на деле же у него просто не осталось сил. Снежная пыль остаётся за дверью, воздух внутри дома касается замёрзшей, вспотевшей на морозе кожи Уилла приятным теплом, и в то же время сильнее начинает ныть изодранная спина. Лектер опускает свою любимую ношу на кровать; Уилл отцепляется неохотно, шипит сквозь зубы и спешит перевернуться на бок, мельком подумав, что простыню теперь в любом случае придётся отстирывать от крови. Ганнибал ложится рядом и снова обнимает его. Уилл обнимает в ответ – всё тело ноет, руки с трудом слушаются – и утыкается лицом в плечо Ганнибала. - Я с тобой. Всегда, - тихо шепчет Грэм и трётся колючей щекой о гладкую кожу. Банальные, избитые слова – но с языка срываются именно они… и Уилл, чувствуя, как объятия Ганнибала согревают его куда сильнее, чем царящее в доме тепло, добавляет ещё более банальное: - Как же… хорошо… - Хорошо… - эхом отзывается Ганнибал. Уилл словно измученная птица в его руках. Птица, наконец вернувшаяся домой. В самом уголке окна расцветают ледяные узоры, хрупкая вязь природы, письма ни для кого. Пальцы прижимаются к спине Уилла и становятся липкими; Ганнибал подносит руку к глазам и видит, что та перепачкана в крови Грэма. Как он мог забыть?.. - Тебе надо обработать царапины, - Лектер заглядывает в глаза поднявшему голову Уиллу. – Прости… Ты полежи тут… Где у тебя антисептик? - Где-то был… - хрипло говорит Уилл, глядя на Ганнибала мутными глазами. – В ванной… шкафчик за зеркалом… - Грэм ловит перепачканную в его крови руку Лектера и переплетает пальцы. – Ничего… Знаешь, - на его губах появляется улыбка, - мне даже понравилось… остроты добавило… В глазах Ганнибала забота и лёгкая тень вины; там больше нет стылого, чужого, давнего, того, что Уилл всеми силами пытался изгнать… И Грэм понимает – ради того, чтобы больше не видеть в этих карих глазах стылый морок, он бы согласился, чтобы Ганнибал содрал у него со спины всю кожу. Уилл не говорит этого вслух – только крепче сжимает руку Ганнибала и тянется его поцеловать… и знает, что Лектер сейчас читает его мысли. Ганнибал целует Уилла в ответ, и кажется, по перетекающему друг в друга дыханию может сказать, о чём тот думает. Они оба это знают. Ганнибал поднимается и идёт в ванную, без труда находит антисептик, а порывшись в отделении шкафчика – и чистый, хоть и несколько смятый, бинт, вату и пластырь. Захватив с собой ещё и ножницы, Ганнибал возвращается в комнату. Уилл лежит на постели на животе, по пояс зарывшись в одеяло, разбросав ноги, и кажется, почти заснул – но услышав шаги, поднимает голову. Ганнибал смотрит на него непривычно ласково, хотя стороннему наблюдателю это не было бы столь очевидно… Лектер усаживается на край кровати и принимается осторожно и со знанием дела обрабатывать ссадины и царапины на спине Грэма. В процессе обработки Уилл несколько раз закусывает от боли губы, но не издаёт ни звука; уже подёрнутые дымкой сна серые глаза смотрят на Ганнибала с любовью и безграничной преданностью. - Я… я, кажется, посплю немного, ничего? – хрипло говорит Грэм, и его голос звучит виновато. – Всю ночь кошмары мучили… потом Алана – хуже кошмаров, мать её… потом… - «потом ты затрахал меня до полусмерти, и я хочу ещё, я хочу тебя всё время, но сейчас я всё-таки вырубаюсь», - заканчивает он про себя, но не говорит этого вслух. – Я совсем никакой… я чуть-чуть… Останься. Ты же останешься? – Уилл поворачивает голову сильнее, ловит взгляд Ганнибала. – Я хочу, чтобы ты остался… чтобы был здесь, когда я проснусь… ляжешь со мной? Можем поспать вместе… а если я слишком засплюсь, можешь потом меня разбудить… «Я хотел бы, чтобы ты потом приготовил мне завтрак, а после завтрака мы снова занялись сексом», - думает Уилл, но об этом сказать не решается. - Поспи, конечно, - говорит Ганнибал. Влажный кусочек ваты скользит по исцарапанной коже, оставляет блестящий след, который очень быстро высыхает, убивая невидимые жизни, запечатывая следы; белое на белом поверх бежевого с алым. Рука касается спутанных волос, губы, едва ощутимо, - плеча. Во дворе заоблачное солнце перетекает по небосводу, делая комнату чуть светлее и приветливее. - Я останусь, - Ганнибал переводит взгляд на лежащего на пороге Уинстона, положившего морду на лапы и спокойно наблюдающего за ними. – Когда проснёшься, я буду рядом. Когда Ганнибал Лектер заканчивает, Уилл Грэм уже погружён в глубокий сон. Ганнибал оставляет всё, чем врачевал свою любовь, на столике у кровати; окровавленные, пушащиеся по краям кусочки отправляются в мусорное ведро. Ганнибал моет руки и возвращается. Укрывает Уилла до середины спины одеялом, сам ложится рядом поверх, осторожно обвивает руку вокруг кучерявой головы, стараясь не разбудить. И смотрит. Смотрит в усталое лицо, на котором помимо тоски, отчаяния и жажды тепла появляется что-то еще. Знание, что теперь он не один. Что если откроет глаза, увидит доказательство этому. Уинстон бесшумно подходит и кладёт морду на покрывало. Ганнибал протягивает свободную руку и гладит рыже-палевую шесть. Прикладывает палец к губам. Уинстон тычется влажным носом в его ладонь, а потом сворачивается клубком на изрядно истоптанном коврике возле кровати – чего обычно не делает, потому что его хозяин беспокойно спит и вскакивает среди ночи. И вслед за всем этим наступает тишина.