Сложно

Это было похоже если не на борьбу, то на противостояние точно. Мадара прильнул губами к бьющейся жилке на шее, не ощущая никакой реакции в ответ. Мазнул языком, слегка прикусил, и усмехнулся, чувствуя, как Бьякуя пытается оттолкнуть его от своей шеи. Учиха не отпускал. До угроз Кучики не опускался, но вот неслабо ударить по спине в самый неожиданный момент – вполне возможно. Мадара отлично знал, что Бьякуя не переносит, когда его кусают. Засосы были под строгим запретом, но все равно после каждой такой ночи тайчо шестого отряда как-то с особой тщательностью поправлял Гинпаку. Мадара знал, что Бьякуя терпеть не мог, когда его брали – ну, или пытались взять – на полу, в офуро, в саду, на земле... в общем, где нелегкая застанет, но упорно пытался не дать аристократу добраться до футона. Правда, у Учихи это не получалось, каким-то магическим образом они в итоге все равно оказывались на теплом, но узком ложе. Каждое такое нарушение запрета сопровождалось взглядом, от которого бы бросило в дрожь любого, но не Учиху, последующим вызывающим безразличием ко всякого рода ласкам и физиономией, ясно сообщающей о том, что все вокруг те еще невоспитанные гады. Если Бьякуя всегда следовал правилам, то Мадара этими правилами пренебрегал. По крайней мере, когда дело доходило до постели. Только было совершенно не понятно, откуда Кучики взял эти правила. Не в клановом же уставе они прописаны, действительно. Однако стоило Учихе это уточнить, как Бьякуя пафосно, а и холодно и скупо ухитрился запудрить ему мозги минимумом фраз о своих законах, правилах, бонтоне, кодексе самурая и о том, каким должно быть это ваше комильфо. Мадара, честно пытавшийся понять столь сложную философию не менее сложного человека, запутался уже на том, когда пытался понять, рассматривает ли Бьякуя только их, японскую, культуру, или как-то, так сказать, в духе времени ориентируется и на Запад. А что уж говорить о том, что размышлять, как это все связано с вопросом, внимания уже не хватало, ибо Бьякуя, который, благо, тоже дураком не был, немного отрешенно весьма интересным образом перебирал край юкаты, оголяя такие места, которые Учихе казались куда увлекательнее, чем весь треп. В общем, не до расспросов. Кажется, Кучики был немного выше, чем он сам, но выглядел куда более хрупким. Того и гляди – чуть сильнее сожмешь запястье и оставишь синяк. Правда, тогда и на тебе самом синяков оставят, а еще покажут, как красиво зимой может расцвести сакура. Опасно, правда, немного, но красиво, да, этого не отнять. Честно говоря, Мадара не знал, как выглядят домашние юкаты, которые носят дайме, в которых спят в том числе. Да, он и сам был главой влиятельного клана, но в то время было вовсе не до юкат. Поэтому иногда он задумывался: это специально выбрана такая короткая или же они все такие. Хотя мысли о том, что Кучики Бьякуя специально для соблазнения выуживает из недр своего наверняка большого гардероба нечто покороче, были странны и отдавали нереальностью. Во всяком случае, задирать эту тонкую тряпицу Учихе однозначно нравилось. Правда, такое случалось редко, ибо чаще всего его встречали отнюдь не в юкате, а будто специально обмотавшись во что большее количество тряпок. Мадаре нравился близкий телесный контакт. Бьякуя всегда был отстранен и холоден, но когда Учиха целовал открытые ключицы, проводя рукой вверх по бедру, оглаживал плечи, касался губами подбородка, кончиками пальцев дотрагивался до плоского живота, то не могло не казаться, что сейчас он куда ближе к этому человеку. От этого кружилась голова, от того, что близко, рядом, и Учиха забывал, что дозволено ему вовсе не все. Хотелось ближе и чтобы Бьякуя не строил из себя глыбу льда, лишь запрокидывая голову и чуть сильнее сжимая руки на плечах Учихи. Конечно, с Бьякуей было тяжело. Во-первых, эта манера одевания. Как капуста, ей-Богу. Мелочи, но все же. Еще Мадара не понимал, как можно процесс раздевания так растянуть, делая все не спеша, размеренно и несколько торжественно. Величественно. Зачем? Как будто ему очень важно, как Кучики снимет хакама: по особой древней традиции, известной только самому Бьякуе, обычно, как все нормальные люди, или вообще через голову. Пока Кучики мог часами (по мадаровским ощущениям, конечно же) предаваться блаженному освобождению тела от груза окутывающих его одеяний, сам Учиха сидел в стороне, тихо сгорая от желания действовать, наблюдал за всем и нарочито громко покашливал, вздыхал и хмыкал, а на особо интересных моментах усмехался так не двусмысленно, что Кучики старался снимать одежду еще дольше. Вся учишья сущность Мадары в такие моменты требовала прервать непонятную дань каким-то там традициям, не допускать больше такого издевательства над своей персоной и опрокинуть этого аристократа вместе со всеми его манерами, поставить на четвереньки и показать, что заставлять так ждать изнывающего человека не есть хорошо. Один раз так и было, но после этого Бьякуя, отдышавшись, заехал по лицу так, что небо в алмазах оказалось, на самом-то деле, вовсе не метафорой. Мадара тогда, опомнившись, сощурился по-учишьи, красноречиво, и снова набросился на так возбуждающе сопротивляющегося – впрочем, как-то вяленько, вяленько, даже без попыток дотянуться до занпакто – Кучики. В общем, тогда Учиха покинул поместье пред самым рассветом, а рокубантай тайчо был явно не в духе тем туманным утром. Во-вторых, в то время как Мадара в поцелуях видел нечто не только наполненное глубоким смыслом в плане сближения, но и, на первом месте, просто хорошее воплощение бушующих внутри чувств, Бьякуя в этом каким-то образом умудрился увидеть оскорбление себя самого. Мол, непринято так и все тут. Но Мадара не сдавался — то есть, иногда у него напрочь вылетало из головы, что это, как говорили энные господа, совершенно лишнее — и все равно частенько порывался показать, что целоваться умеет он так, что оскорблением в данном случае будет только сам факт принятия этого за оскорбление. Однако чаще всего целовать приходилось подставленную руку. Учиха тогда отвлекался и увлекался, несомненно, длинными пальцами, в чем Бьякуя тоже не видел особого смысла, но не припятствовал. В-третьих, Мадаре старательно затыкали рот и вообще во время секса просили соблюдать тишину. И дело было вовсе не в том, что их могли услышать слуги или сестра Бьякуи, нет, дело было в том, что сам Бьякуя считал это вульгарным и вообще грубым явлением. Да, как и поцелуи. Учиха снова щурился и старался сделать так, чтоб сам аристократ не мог соблюдать эту свою никому не нужную тишину. Когда Мадара склонился совсем низко к разведенным ногам и вдруг провел языком по стволу его члена, Бьякуя резко подскочил на футоне, вцепился в учишью густую шевелюру, пытаясь попутно отцепить его от себя. Однако тот, в свою очередь, ощутив, как заметно напрягся член, а и его владелец облизнул губы и обвел языком головку, задев уздечку. Кучики как-то судорожно выдохнул, выгнулся, откинулся назад, оперевшись на одну руку. Хватка в волосах ослабла. То, что он так быстро сдался, на миг показалось странным, но заострять на этом внимание не было никакого желания, да и времени. Обхватив губами головку, Мадара, прекрасно знавший, на что способен, а на что не очень, пару раз вобрал член в рот не дальше щеки. Нет, это было не то. Учиха чувствовал, что ему пока не хватит сноровки в этом плане сделать что-то удивительное. Поэтому он, выпустив член изо рта, вновь медленно провел языком от основания до уздечки, на которую невесомо надавил кончиком языка. Делалось все это, во-первых, интереса ради. Какова будет реакция Кучики на такое, если он даже поцелуев избегает? Во-вторых, акция проходила под лозунгом "Не дадим соблюдать тишину", соответственно, Учиха слушал и старался как мог. Бьякуя тяжело дышал, его пальцы снова вплелись в учишьи волосы. Но этого было мало. Мадара принялся посасывать головку, языком задевая уздечку, отрываясь иногда и медленно проходясь по всему стволу. И продолжал внимательно слушать и ждать. Каким бы отмороженным Кучики не казался, но высидеть все время минета молча не смог бы и он. Наверное. Собственно, это было истиной. В очередной раз взяв член в рот, Учиха почувствовал, что вечно сдерживающийся Бьякуя медленно двинул бедрами навстречу, неосознанно крепко сжимая волосы и чуть надавливая на голову, тогда же и чуть ли не впервые за все время, что они провели вместе, тихо и низко застонал. Мадара усмехнулся про себя. Затем же, как будто ничего и не было, поднял голову, последний раз лизнул головку и поднялся на ноги. — Думаю, сейчас самое время выйти в сад. Где тут сакуры-то? — невозмутимо поинтересовался Учиха, запахиваясь в косоде и готовясь к тому, что, кто его знает, сакуры могут появиться прямо здесь и сейчас. Такого выражения лица у Бьякуи никто еще, пожалуй, не видел. И вряд ли увидит. Правда, моргни Учиха в ту секунду, то все бы пропустил. Надо отдать Кучики должное, но он молча поднялся, немного нервно накинул юкату и таки проводил до сакур. Правда, после Мадара еще недели этак две приходил, как оказалось, только на эти самые сакуры в саду посмотреть да чайку попить. Всякий раз на вопрос "Когда увидимся в следующий раз?", Кучики хмурился и говорил, что понятия не имеет, когда он вообще теперь будет свободен и что отвлекать его от важнейших дел (например, подсчет съеденных за последний месяц в его дивизии рисовых лепешек) крайне нежелательно. Это-то и было тем самым "в-четвертых". Мадара цыкал, иногда закатывал глаза и в конечном счете сам определял, когда нагрянет в следующий раз. Все-то ему казалось, что Бьякуя его отшивает, и что этот выдуманный им самим факт заметил бы даже напрочь тупой, глухой и слепой идиот. А то, что без этого отчета о дрянных лепешках, до самого Бьякуи домотаются чуть ли не все господа свыше, и если это поручить небезызвестному лейтенанту шестого отряда, то тот схалтурит или вообще вместо лепешек посчитает количество сломанных боккенов, а после будет недоумевать, как же такое вообще произошло, Мадара предпочитал игнорировать как совершенно незначительную деталь. Таким образом однажды его помпеозное появление в поместье прервало беседу Бьякуи с некой дамой. Мадара, который особо тогда не вглядывался в лицо женщины, конечно, не заметил, что мадам годится и ему самому, а и Бьякуе, не то что в матери, но и в бабки, и буквально вытолкал ее из помещения, даже никак не поясняя свои маневры. Просто Мадара считал, что в тот момент, когда он приходил в поместье Кучики, все должны забыть, что существует некий тайчо шестого отряда, дайме, брат, господин и т.д. Женщина, будучи слегка напуганной, перечить не стала. Сам владелец же поместья тогда неторопливо и особо торжественно отпил чая, запах которого, казалось, впитался в каждую доску поместья, после чего сообщил о том, что это была прислуга, которая ему этот чай и принесла, а затем, как впоследствии гневно думал Учиха, умотал пялиться на свою драгоценную сакуру или что там у него важное в саду по ночам. Из мести, конечно же. Как, опять же, решил Мадара. Бьякуя тогда сидел неподвижно и не реагировал ни на какие поползновения с его стороны. Однако сакура в такие моменты шелестела как-то по-особому. В итоге жутко недовольный Учиха снова так ничего и не получил. Кроме как по лицу, когда уж совсем распоясался. В прямом смысле, посреди сада. Однако Бьякуя умел каким-то удивительным образом отдавать ровным счетом столько же, сколько Мадара пытался ему дать. Своими молчаливыми и вкрадчивыми движениями он умел где-то в груди разжечь огонь, жар которого волнами накрывал все тело. Учиха бросался с головой в это ощущение, прижимался еще ближе, пребывая будто в забвении, пытаясь показать, как ему хорошо настолько близко, беспорядочно целуя шею, острый подбородок, тонкую переносицу, скулы, веки, руками то сжимая плечи, то едва касаясь груди, сосков, пересчитывая ребра. Бьякуя медленно перебирал его волосы, а Мадара растягивал его, закинув одну ногу себе на плечо и касаясь губами под коленом. Учиха всегда двигался размашисто, едва давая привыкнуть, не сдерживал себя в своих порывистых движениях, в такт своим движениям двигал рукой по чужому члену, большим пальцем обводя головку, кусал и отталкивал ладонь, которой ему зажимали рот, наклонялся совсем близко и лихорадочно ловил каждый сладостный выдох, что удавалось сорвать. После всегда болели плечи, ибо Кучики неслабо сжимал их каждый раз, находясь на грани. По спине Бьякуя бил как раз в тот момент, когда Мадара начинал языком специально медленно, смотря попутно по-особому ехидно прямо в глаза, если не в душу, собирать семя с живота аристократа и своих пальцев. Учиха догадывался, что его это в некоторой степени смущало, но на вопросы вслух в качестве ответа можно было услышать лишь то, что это мерзко, вульгарно и вообще неэстетично. В общем, фу сплошь и рядом. Затем в ночной тиши звучал чуть хрипловатый низкий голос, поясняющий Мадаре, где он в который раз сделал что-то не совсем так, как надо, совсем не так и абсолютно неправильно, почему в таком-то месте оплошал, а там ну вовсе был неправ. Такие разборы полетов обычно долго не длились в силу самой манеры Бьякуи вести диалог, а именно – вкрадчиво, по существу, но с неким неуловимым подтекстом. Учиха слушал, цыкал, закатывал глаза, складывал руки на груди и однажды просто, так сказать, прикола ради, спихнул опешившего от такого поворота Кучики с футона. Однако после, уже когда Бьякуя, непременно отвернувшись, дремал, можно было спокойно, но осторожно, взять его за плечи, развернуть к себе и прижать к груди, не выдерживая холодный взгляд кажущихся в темноте черными, как его собственные, глаз. Учиха хмурился. Думать в такие моменты не хотелось совершенно, хоть на периферии сознания где-то и бились мысли о том, что это все же слишком сложно. Но тогда Мадара утыкался в черную макушку, лежал так пару минут, после чего аккуратно вставал, бесшумно одевался и скрывался в ночи, уже зная, когда придет в следующий раз.