Кленовый сироп. Мальчик-ветер.

Усраться от страха можно было. Нет, серьезно. Честно - причин в их мире искать не нужно было, он помнил дикие глаза онемевшей от ужаса Браус, что предвкушала первую вылазку: кажется, ее тошнило накануне съеденным завтраком, обедом и ужином вместе взятыми с завидной регулярностью раз пять так точно; он помнил смертоносную улыбку умершей в одно мгновение Микасы, когда Йегер сдох в пасти улыбчивой твари за Арлерта, прежде чем воскреснуть ей подобным монстром; он не забывал... Не забывал, сука, колотящееся в горле соленое свое сердце, что забивало дыхательные пути, заставляя клацать друг о друга зубами, оскаленными в ожесточении клыками, хотя не отводил прямого презирающего взгляда от тупого плоского лица, как не отводил его и сейчас... Хотя страшнее, ну правда, ну если совсем честно - было, кажется, разов в тысячи больше. Проницательная, какая ушлая скотина, этот господин капрал. - Приблизишься к ней еще раз на расстояние хотя бы пяти метров, Кирштайн - порубаю на куски и затолкаю титану через задницу. Усек. Утверждал, даже не спрашивая. Что-то вроде: "Не трогай говна, вонять не будет", ага? Капрал оставался привычно-непривычно-жутким - сцепленные намертво зубы, отблески лезвия мерцают взглядом из-под тяжелых век, студящая кровь вьюга в шелесте шипящего шепота. Жан охреневал совсем не по-детски, с упорством барана сохраняя равновесие на уходящей из-под ног земле, скалил челюсти откровенно неуважительно, храбрый сопляк, мудак без инстинкта самосохранения - оставайся гнусной сволочью даже тогда, когда смерть дышит смрадным дыханием прямо в лицо, - и возможно только тогда ты сможешь обмануть ее и подобных ей. Нет... Нет, нет, нет, он представлял так ясно и четко - Аккерман знал все с самого начала, так ли? Он представлял так ясно и четко - придавив коленом в живот к холодной стене, брал ее за горло легко и почти бережно, угрожающе касаясь губами сонной артерии, чтобы застать врасплох, не причиняя боли, напугать, заставив признаться, выплюнув-выдохнув в раскрытые теплые губы тихо так, что не расслышать - на вкус почувствовать: "Кто это?". Кто. Это. Сделал? Под его трупными пальцами бледные синяки кажутся особенно болезненными, уродливыми, совсем ничтожными - ничто они на фоне тех, которые оставлял он сам далеко не руками, кто еще посмел, кто же, пусть скажет - он отобьет тому внутренности, вырвет скальп, закопает заживо, ну же, ну же, Зоэ, признавайся! Немедленно... Она молчала как рыба, верно. Жан знал это лучше, чем знал что-либо в этой жизни, знал, что она не сдаст его и под угрозой пыток, на волосок от смерти же: презирая ее за желание обладать ею, ненавидя себя за невозможность сделать это, доверяя ей, как себе (себе-то он не доверял, господи, никогда в жизни нет!). Она могла бы быть его странной матерью, явно родившей его молодой девчонкой от случайного солдата, будь еще на десяток лет старше, она была бы ему несносной младшей сестрой, после которой он бы выгребал похлеще, чем после собственных выходок, если бы родилась позже ну хотя бы на чуть-чуть, она была же на самом деле лишь его дикой эротической фантазией гребанные несчитанные месяцы - отношения по уставу у них не сложились и к черту их, - живым мертвецам не до устава, и хрен с ней, такой неуставной по природе своей... И нехрен! Не хрен совсем - он закрывал глаза и жадно представлял, как улыбается она, почти искренне срываясь на легкий смех, не смотря, как сужаются от злости темнеющие глаза, ждущие внятного ответа без должного терпения. Как накрывают тонкие ладони стиснутые у горла пальцы успокаивающе-нежно, как отшучивается она беспечно, сладко напевая что-то о том, как неудачно она наткнулась на бездомного голодного воришку на днях, что напал на нее по дороге с ярмарки, когда она темными проулками тащила их скрывающемуся в открытом поле отряду немного еды, чтобы не сдохнуть от голода хотя бы и окончательно уже. Поверить нетрудно - в их-то обезумевшем мире. Поверить нетрудно - женщине, которая может быть инфантильной девчонкой и умалишенной садисткой одновременно так же мастерски, как кружить голову шестнадцатилетнему раздолбаю покруче любой сладострастной шлюхи, - капрал делает вид, что верит, взращивая собственные выводы. Капрал не требует объяснений - и в то, что обещанное он сделает в случае чего без всяких препятствий, Жан верит так, как не верит самому себе. Жан проглатывает вертящееся на языке проклятие и скалится так пакостно, что начинают неметь скулы. Себе-то он не верит больше ни на грамм, выкусите, да. Делайте свои смешные выводы - у него чувство самосохранения развито до жалкой трусости, и никто не знает это лучше, чем он и только. Отличный лицемер он, однако - никто никогда не убеждал его в обратном лучше, чем она. Как мама - кормит из рук, словно голодного звереныша, заглядывая в налитые кровью глаза с упрямой заботой; как маленькая сестра - ерошит рукой непокорные вихры, смеясь в искаженное яростью лицо; как любой старший наставник - не поощряет слез и слабостей, не щадит, гладит ласковым взглядом воспаленные нервы так, что вскипает кровь, застывая до густоты свинца. Жан моргает пару раз, продирая глаза в беспроглядную черноту, и покрепче сгребает локтем ссыпающуюся под ноги копну сухого хвороста, притащенного из леса - со степной стороны осень несет им холод и северные ветра, а топить отсыревшую лачугу им нечем, как и нечем греть окоченевшие пальцы - тепла в дыхании больше нет и не предвидится, - тела полны жизни, но души остыли и обескровились, да и куда им вообще теперь... Зачем? Пламя не ослепляет его - разожженный костер тлеет еле-еле, и кажется, что горит ярко только в контрасте с наплывающей темнотой, - Ханджи вздрагивает неуловимо, обнаруживая его присутствие краем глаза, забывает растянуть губы в широкую улыбку, без слов вынимая из накренившейся в его руках связки пару веток хвороста, подбрасывает в огонь. Жан принюхивается и кривится - Ханджи печет яблоки на костре, полностью спалив тонкую сморщенную кожицу по краям, но выглядит донельзя довольной не зря - такое лакомство уже на уровне королей, Хистория одобрила бы, если бы была здесь, но Жан благодарит всех дьяволов этого мира за то, что ни ее, ни кого-либо другого здесь больше нет и даже может не предвидеться, час ночи как никак - и если глупая госпожа майор захочет убежать от него, он затащит ее в лес, как волк маленькую девочку. И если госпожа майор захочет позвать на помощь, она этого никогда не сделает, бесстрашная, бесстрашная идиотка - приставит руку аккурат к его сердцу, усмиряя сердцебиение, умолять будет срывающимся шепотом, боясь разбудить местных птиц ли, спящих ли демонов... Он больше не тронет ее... - Жан... До-о-о-олго же ты, еще немного, и я бы пошла на твои поиски. Нечего маленьким мальчикам так поздно в лесу делать. Яблочко хочешь? С дымком, правда, то, что надо... - В кленовом сиропе, что ли? Он вздернул вверх подбородок и победоносно ощерился, довольный тем, как остроумно нашелся с ответом, ему казалось так - рука Ханджи дрогнула, выронила ворошащую поленья ветку, взгляд затрепетал под ресницами, - и он не поверил своим глазам. Стоящая слева от нее тарелка другой порции, щедро политая прозрачной карамельной жидкостью, распространяла тягучие ароматы, хрустела румяной корочкой, блестела в свете костра, отливая глянцевыми боками, утопая в приторно-сладком соке так, что слюне во рту некуда деться было. Он ел несуразно и жадно, почти не жуя, словно первобытный человек или одинокий волчонок, дорвавшийся до мелкой добычи - пачкаясь по уши, вгрызаясь зубами по самое основание, слизывая с липких пальцев проклятый гребанный сироп, с которого всё и началось, да что это: Ханджи молчала, бросая на него, почти радостно, снисходительные взгляды - печеные яблоки, скорее, были пределом ее кулинарного мастерства, и явно его полной вершиной, потому что единственной. Ему внезапно захотелось посмотреть на нее голодно и опасно и провести испачканным пальцем по расслабленной нижней губе, царапая грубые подушечки о подсохшие ранки - но теперь эта мысль вошла в него вместе со вдохом, даже не вышибая воздух из легких, не выбивая почву из-под ног, как неделями раньше, - он взрослел, черствел и, видимо, старел безвозвратно... - Я, кажется, ненавижу вас, майор Ханджи. "Ты, кажется, никогда так откровенно не лгал самому себе, Жан Кирштайн...". Губы у нее были узнаваемо кислые, исполосованные прокушенными ранками от собственных ли, чужих зубов. Он провожал ее до двери ее комнаты и, схватив за сгиб локтя у самого порога, мог поспорить на что угодно, что она не была удивлена. - Майор... Он хрипел, как умирающий перед самым последним своим вздохом и ему стало невыносимо стыдно. Ханджи прошла вглубь комнаты, оставляя дверь открытой - и его не нужно было просить дважды: у него сорвалось дыхание, когда она сухо и деловито расстегнула молнию на своих штанах и, изящным движением ноги отшвырнув их в сторону, в мгновение ока стянула через голову длинный вязаный свитер - под ним не было утягивающих повязок или что там должно быть, хрен его знает, Жан не был уверен. - Я расскажу тебе сказку, Кирштайн... Если ты посмотришь на меня сейчас и четко скажешь одеться и успокоить свои извращенные фантазии, я закутаю тебя в одеяло и буду рассказывать о далеких странах, солнечных мельницах и глыбах льда посреди океанов так долго, сколько смогу. А когда ты заснешь, поцелую тебя в лоб и ты улыбнешься мне во сне самой светлой улыбкой, на которую способен, сам не зная того. Ведь честнее тебя среди нас не найти, и ты должен помнить это, Жан, не забывать, слышишь... Слышишь? Слышишь? Жан отмер и опустошенно выдохнул. Ханджи напряглась, вздрогнув лишь на одно мгновение, когда не согревшиеся после улицы, по-мальчишески жилистые руки подхватили ее, отрывая от земли и, дав полностью расслабиться в широко раскрытых ладонях, мягко опустили ее на холодную кровать, сразу же заворачивая, гибкую и обнаженную, в колючий плед по самые уши - пальцы случайно скользнули по напрягшейся груди, опустились на поджавшийся от прохлады живот, и чужое тело, - гибкое, высокое, первобытно-горячее, совсем мальчишеское еще, юркнуло под одеяло, не ища больше ничего, кроме мирного сна и тихого успокоения так по-детски доверчиво, что она судорожно начала кусать губы, лишь бы не заплакать, что она спрятала мокрые глаза в светло-русую макушку сразу, как только чужие сухие губы ткнулись ей в сгиб между шеей и ключицами, медленно вдыхая тепло и запах тела. Жан согнул под одеялом мерзнущие плечи и свернулся у нее под боком, словно требующий защиты напуганный ребенок. Его губы порхали по ее плечу, обжигая морозными узорами, пальцы скользнули за резинку трусов, пачкаясь в вязкости и влаге. Его волосы пахли гарью и сквозными ветрами. - Ты, кажется, больше всех нас достоин жизни, Жан Кирштайн... - прошептала Ханджи, нерешительно отстраняя его руку. "Вы, кажется, никогда еще так не ошибались, майор Ханджи...". - Жил-был мальчик. Он любил прекрасную принцессу, мечтал о море и без страха смотрел в глаза собственной смерти... Другой мальчик принцесс презирал и к морю шел, сбивая ноги о камни до крови. Смерть стояла перед ним на коленях, не смея поднять испуганного взгляда...