Autumn Leaves

В саду у маленького, кажущегося игрушечным и сказочным, домика по весне расцветала вишня и сирень, и легкие сразу наполнялись сладким, медовым запахом, голова кружилась от липового цвета… Садик купался в цветочной пыльце и тонул в нежно-зеленых листьях – неизменно и закономерно правильно – каждую весну. Альфреду казалось, что все здесь застыло и ни торопливый ход современности, ни суета и беготня, наполнившие большие города, не могли сломать этот крохотный мирок. Расплавленным янтарем текла жизнь, а время размеренно-лениво шло, едва перебирая лапками, как божья коровка на свежем лепестке. Сердце неприятно екнуло. Сколько лет с тех пор прошло, он не считал. Только знал, что когда-то давно оставил здесь часть себя. Важную и необратимо потерянную. Он не знал, как его назвать это чувство, перышком щекочущее ребра, но оно было трепетно-приятным, словно вернуться в старый теплый дом, где всегда пахнет молоком и выпечкой и всегда ждут. Вот только дом Варгас определенно не мог зваться его домом. А София ждала настолько долго в глухом одиночестве, что просто забыла о чем-то другом. Но она ждала. Невообразимо долго и терпеливо. Этого было достаточно, чтобы из сердца не исчезла сюда дорога. Альфред идет по узенькой дорожке и чем дальше вглубь сада, тем сильнее нарастает ком в горле, тем больнее дышать вновь сжавшимся легкими, тем сильнее беспощадной рукой память срывает завесы с запрятанных далеко воспоминаний. Ведь София ничего не меняла с той последней встречи. Похоже на болезненную потребность окружить себя прошлым, как теплой пеленой, а может нежелание что-либо менять у Варгас врожденное. Так поменялись ли чувства? Вопрос из категории тех, на которые даже герою страшно узнать ответ. Небольшая лавочка, спрятанная в тени высокой сирени. И София, не изменяя привычки, сидит на ней, читает книжку и жует яблоко. Еще она болтает ногами – из-за маленького роста до земли не дотягивается, но кому строгая Варгас признается в подобной глупости? И на ней неизменно старинное, но не искореженное временем платье, волосы в две тугие темные косы, закрепленные стеблями одуванчиков, – мелочь, которую она позволяла себе лишь в весну, ребяческая и наивная, вызывающая легкую улыбку - а на руках кружевные перчатки, легкой паутинкой скрывающие самые нежные и мягкие на свете руки. София удивлена, она хмурит брови, протирает несколько раз глаза, словно Америка – иллюзия, умело созданная ее воображением, мороком яркого цветочного запаха, но он не исчезает, да еще чуть ли не смеется. Ей бы кинуть в его дурную голову томик, но вбиваемые и выдержанные годами манеры останавливают. В принципе, что мешает ей дать подзатыльник? С трудом верится, с трудом осознается и больше напоминает фантасмагорический сон, но Альфред вполне реально садится на лавку, смущается и не знает, что сказать. София улыбается, тихонько хихикает и треплет его по волосам, апрель распускается в груди ландышами и солнечными лучами, а для Альфреда ловить губами ее смех, как самая нужная и светлая вещь во всем мире, улыбка – лучшее лекарство от бед и проблем, и все это составляет идеальный рецепт счастья Альфреда Джонса. Правда, подзатыльник маленько вытряхивает романтическую дурь из головы, а Варгас снова становится сверлящей строгой воспитательницей. - Ты не поздоровался, - тон такой, будто отчитывает пятилетнего нашкодившего мальчишку. Может, он и был мальчишкой, но только ее и безумно влюбленным. Желтые одуванчики в серьезность не вписывались, искрящиеся внутренним мягким светом глаза и широкие улыбки едва различимым взмахом стерли сомнения и страхи. - Привет, - и никогда не говорить "пока"; обнять крепко-крепко, до хруста ребер и писка со стороны обнимаемой; вернуть то, что так давно не хватало. И не надо совсем ничего другого. Теперь и его дом.