just

Часовые пояса убивают. Чимин уверен в этом. Он уныло бредет по улице и смотрит на экран телефона. Время считается само и уже автоматически - минус четырнадцать. Хосок, наверное, только проснулся. А у него день уже подходит к концу - осталось совсем чуть-чуть, и наступит новый. Другой. А в Калифорнии только начнется тот, который у Чимина закончится. Чимину кажется, что это почти как параллельные вселенные. У Хосока там калифорнийское солнце, исполнение мечты и жизнь, бьющая ключом. Чимин за него рад. Особенно он чувствует это в те редкие моменты разговоров, когда Хосок рассказывает взахлеб, когда у того горят глаза и улыбка растягивается от уха до уха. Чимин гладит изображение Хосока на экране и улыбается тоже. А еще безумно скучает. Иногда ему снится, что Хосок не выигрывает никаких конкурсов и не уезжает ни в какую Америку. Что он не черт знает где, не на другом конце света, а где-то совсем рядом, сейчас зайдет, споткнется, как обычно, о коврик и, смеясь, залезет к нему под одеяло, игнорируя все чиминовы возмущения. А потом крепко-крепко обнимет и уткнется губами в макушку. Иногда Чимин думает, что все это чертовски неправильно. Что они должны проживать один и тот же день вместе, что они должны быть в одном времени и видеть одно и то же солнце. И чушь все это, что они под одним небом. Потому что сейчас чиминово небо темное-темное и совсем тяжелое, а у Хосока наверняка легкое и нежно-голубое, которое может быть только когда утро и все хорошо. Чимин иногда некстати вспоминает, что параллельные вселенные никогда не пересекаются. Чимину противно от себя до невозможности, потому что порой совершенно эгоистично хочется, чтобы Хосок улыбался не так ярко и скучал еще больше, чтобы бросил все и приехал обратно. Чимин мотает головой так сильно, как только может, чтобы все это нехорошее оттуда вылетело и никогда больше не возвращалось. Дни идут слишком медленно, а Хосока в них слишком мало. Потому что гребанные четырнадцать часов. Потому что когда Чимин просыпается, у Хосока уже поздний вечер. Когда звонит Хосок, Чимин думает, что, наверное, скажет ему. Что все настолько не так, настолько неправильно и пусто, что… А у того волосы еще растрепанные после сна и на губах осталась зубная паста, и Чимин может поклясться, что почти чувствует запах мяты. Он хочет рассказать, что совсем не помнит, как прошел его день, что давно считает месяцы, недели и дни. Потому что… ведь иногда это можно себе позволить, верно? Он хочет расспросить о чем-нибудь абсолютно неважном, но Хосок вдруг улыбается совсем тепло, нежно и немного тоскливо. - Чимини, я так люблю тебя. И у Чимина внутри, кажется, обрывается что-то и падает с большой высоты. Это нечестно. Это почему-то безумно больно. Так, что, кажется, разрывает. А еще безумно хорошо. И Чимин не знает, как это может быть одновременно. Он зависает на некоторое время. Хосок громко ржет, дразнит его «ты бы видел свое лицо» и жутко смущается. - Да кто такие вещи говорит так внезапно? – возмущается Чимин, улыбаясь, и жутко смущается тоже. Они обсуждают какую-то фигню, успевают громко и бессмысленно о чем-то поспорить, а потом Хосок говорит, что ему уже совсем пора, и они прощаются еще примерно полчаса. В голове пусто. В груди тяжело. Чимин прижимается лбом к стеклу, смотрит в окно и думает, что ему очень повезло, что Хосок в его жизни есть. Пусть где-то там, очень далеко и, кажется, почти на другой планете. Зато очень счастливый. Чимин никогда не скажет. Он просто мысленно продолжит считать. Дни, недели, месяцы. Чимин ненавидит их разницу во времени почти так же, как и расстояние. Но Чимин дождется.