Безумие воспитания. Part II.

Разбитые в кровь сердца, Улыбка на пол лица. Так приятно почувствовать вновь, Нашу вечную не-любовь. © авторство вашего придурка.

— Пять лет, — усмехнулся он, выдыхая сигаретный дым. Если бы здесь был кто-то другой помимо неё, он бы рявкнул, не раздумывая. Послал бы на хер инстинктом мысли. Тщательно бы взвешивал каждое своё действие. Следил за словами, взглядами, чувствами. Но перед ней — он был окончательно и бесповоротно не способен на это. Бессмысленные попытки найти вдох — вот чем сейчас он был озабочен в первую очередь. — Пять долбанных лет. — У тебя позднее зажигание, Саске, — жестом выпросила сигарету Сакура и, повозившись с зажигалкой, так же закурила. Повисло небольшое молчание. Собственно, никого не напрягающее. — Полагаешь? — он мастерски вскинул бровь. О, если бы мы вели статистику, то обыденное движение бровью от Саске Учиха было бы самым сексуальным действием. Но — увы и ах — мы её не ведём и вести не планируем. Сакура улыбнулась. — Вот я о чём, Учиха. — Делая особенно глубокую затяжку, девушка медленно повернулась к нему и выдохнула дым прямо в лицо. Вроде бы, как вызов — как он есть, но и ещё что-то примешалось в этом. Очень близко. Впервые так близко и так длительно рядом. Учиха молча смотрел на неё, силясь понять логику действий. Не то, чтобы ему это удавалось когда-либо — он и полюбил её когда-то в основном из-за непонимания — что она делает и зачем. Полюбил и любит до сих пор. Медленно прикрыл глаза, протянул к ней руку и, притянув за плечи, обнял, зарывшись лицом в волосы. Они не пахли чем-то особенным; чем-то, что он узнал бы из тысячи. Никакой грёбанной ванили, розы, лепестков фиалки или прочей раболепно-сопливой херни. Вообще, все их мироощущения и отношения выбивались пинком из привычных штампов. Тем и были уникальны, я считаю. Тем и дорожили, с каждым годом обрастая уверенностью, что созданы друг для друга. Сакура Харуно и Саске Учиха — классическая пара конченных долбоёбов, которым страдания и препятствия на пути нужны как воздух. Нравственные мазохисты. Сакура откинула сигарету в сторону, обняла Саске в ответ и молча поглотила все невыплаканные слёзы возлюбленного. Потому что мужчины, мать их, не плачут. Они страдают в тишине. Наедине с самыми близкими; с теми, кому, буквально, до смерти доверяют. Саске, проникшись теплом, соскользнул губами по виску Харуно, перебираясь лёгкими поцелуями к губам. По щекам, по которым щемящими дорожками пролетели слёзы; по скулам, спустя даже пять лет, по-юному выделенными; по подбородку, который она всегда неистово вскидывала, споря с ним. Наконец губы нашли чужие — такие мягкие, но отчаянно закусанные зубами. — Хватит плакать, женщина, — тихо шепнул Учиха в губы напротив. — Ты ни в чём не виновата. Судорога искренней вины скривила её лицо. — Я должна была, — Сакура всхлипнула, на миг прижимаясь в лёгком поцелуе к его губам. Любимым, всегда раскрытым для страсти, говорящим только самое близкое. Высвободив ладони, она прижала их к его щекам, теперь уже плача по-настоящему. Горько, с надрывом. И пока он сцеловывал её слёзы, шепча что-то успокоительное, она, сделав глубокий вдох, вырвала эти слова из глубины души: — Я должна была сказать, как сильно она ненавидит тебя.

***

Куроцучи стояла у окна в комнате, которую им с Саске выделили. До последнего она нахрен не понимала, что делает здесь. Собственно, не понимает до сих пор. Саске никогда — никогда, блять, — не пояснял логику своих действий. Ей было по-женски обидно, что её таскают за собой в качестве домашней собачки через границы. Спасибо, что в салоне для пассажиров, а не в багажном отсеке. Охуительное счастье: видеть и буквально ножом разрезать совместное притяжение Саске и Сакуры. Она, наверное, понимала и видела это с первых секунд. Зачем же едет, зачем устраивает истерики, зачем показывает, что ей настолько не насрать? Потому что любит — всё просто. Любит самого холодного, самого отчуждённого ублюдка, который только попадался в её жизни. Любит не за деньги, не за красоту — такую мужскую, магнетическую. Любят же вопреки, верно? Вот и Куроцучи — любит, потому что всегда ненавидела таких, какой стала сама. Презирала, высмеивала, тщательно унижала, подбирая немалый набор из своего богатого лексикона. Она же журналист, своего рода — психотерапевт разбитых судеб. И сейчас та её рациональная часть, которая ещё не сдохла в агонии от переполняющих её чувств, мрачно констатировала: ты умрёшь в этих отношениях. Ты убиваешь себя сама. За спиной хлопнула тихо дверь, но в её сознании это разлетелось жутким гулом, нарастая с каждой секундой. Саске вернулся. В его глазах было обычное спокойствие, а губы, покрасневшие от ветра, были сжаты в тонкую полосу раздражения. Ветра, да. Куроцучи давно и неотвратно приказала себе верить во что угодно, кроме очевидного. Так легче — жить во лжи прекрасных отношений и иллюзий счастья. До её смерти осталось совсем немного. — Забыл выпить таблетосы от психоза? — скривив губы в усмешке, спросила она. — Забыл спросить, какое твоё грёбанное дело, — совершенно спокойно парировал он. — Когда наши вещи занесут, принеси мне в душ полотенце и, — он ухмыльнулся совершенно по-дьявольски, — свою аппетитную задницу. Девочка вела себя хорошо? — Плохо, папочка, — она выдыхала эти слова уже ему в губы, в кратчайшие мгновения преодолевая расстояние между ними. Одним долбанным прыжком. Саске быстро впился в её губы поистине зверским поцелуем, сминая все несущественные возражения. Она успела только вдохнуть больше воздуха, когда он прервался лишь для следующего манёвра. Раз — и её тело было прижато к стене, а его руки блуждали по всем изгибам, вжимая со всей силы. Два — и голодные полу-поцелуи, полу-укусы прошлись по нежной коже шеи. Три — он отошёл на пару шагов назад, любуясь встрёпанной, с истерзанными губами девушкой, продолжая всё так же ухмыляться. Всё это время, что они были вместе, — Куроцучи зажигала в нём настоящий пожар. Такой страшный, с шипением расходящийся по всему периметру души. Он любил так трахать её, чтобы она не имела сил даже стонать его имя. Даже сейчас, вжимая в стенки душевой кабины, Саске буквально слышал, как девушка мысленно молит его. Вода стекала по их телам, добавляя дополнительно антуража. Он резко двигался внутри неё, нагнув точёное тело под положенным углом. И близко, и далеко одновременно. Зажимал в пальцах короткие пряди её волос, притягивая к себе, меняя угол проникновения, заставляя лишь хрипеть о большем. Чтобы она захлёбывалась и водой, и собственными попытками что-то сказать. Любил даже после секса лежать с ней на кровати, чтобы она положила ему голову на грудь и тихо плакала, то ли с благодарностью, то ли от отвращения к самой себе. И Саске прижимал её к себе, обнимая и сострадая одновременно. Стирал грубыми пальцами, которыми мог дарить нежность, слёзы, проводил невесомо по хрупким плечам и засыпал только после того, как засыпала она. Он был, несомненно, зависим от всего этого и от неё в частности. Но, разумеется, не любил. Это было бы слишком просто. В этот раз Учиха, обманутый спокойным дыханием подруги, уснул раньше. Куроцучи ещё час не закрывала глаза, тупо пялясь в темноту.

***

Сакура пила чай в своей комнате, разумеется, по рецепту дорогой маман добавив туда пару стопок коньяка. Давайте не будем забывать о низменности привычек — они определяют нас теми, кто мы есть. Короткий стук в дверь она благополучно проигнорировала, понимая, что если этому человеку нужно войти, — он сделает это без разрешения. И верно, Сай вошёл спустя секунду после стука, отложенным движением скинув пиджак с рук на ближайшее кресло. Молча пройдя к ней, он остановился позади у окна и принял донельзя интригующую позу. Все его движения пропитывало любопытство, Харуно чувствовала это даже со спины. Медленно отставив чашку, Сакура закинула ногу на ногу и терпеливо ждала. Это была их приятная, временами расслабляющая игра — кто заговорит первым. До охуения по-детски, но что поделать? — Ладно, сдаюсь, — выдохнул Сай. — Шах и мат, Шерлок, — она снова взяла чашку, задумчиво сверля взглядом дверь. Мысли исчезли полноценно: в голове не осталось никаких соображений. Всё зашло в тупик. И вовсе не от недостатка данных. А от нежелания делать что-либо. Они с Саске вернулись в поместье полчаса назад. И всё это время с момента возвращения она с остервенением стирала его поцелуи с губ. Заливала коньяком горящие в воспоминаниях глаза. Не чувствовала себя предательницей, нет. Чувствовала себя проигравшей. — Ты устала. — Не вопрос. Констатация грёбанного факта. Тёплые ладони легли ей на плечи, легко массируя их. Сакура легко улыбнулась, аккуратно взял одну его ладонь в руки и поцеловав тыльную сторону. Трогательно и настолько невинно, что атмосфера в комнате затрепетала от нетерпения: что будет дальше? Но Сай, так же улыбнувшись, обошёл её кресло и сел в соседнее, чинно сложив руки на груди. — Итак? — Итак? — подражая его безэмоциональному голосу, переспросила Харуно, делая порядочный глоток. С Саем так было всегда: он успокаивал её волнения, касаясь раздражающих тем. Он знал, что её это бесит. И что после того, как ядовитые слова сорвутся с её губ, она придёт в норму. Он знал её слишком хорошо, что можно было бы убить его. — Ты сняла кольцо, — он кивком указал на её левую руку*. — Настолько не хочешь расстраивать бывшего? — Даже если бы он увидел это, я бы смогла его успокоить, — усмехнулась Харуно, салютуя ему кружкой. — Жалкая попытка, приятель, попробуй догадаться снова. — Попробую пропустить мимо ушей намёки на ваши постельные утехи, — мужчина задумчиво потёр пальцами подбородок, — думаю, это связано с твоим путешествием на не историческую Родину. Как там поживает чернокожий президент? — Тупица, в Штатах новый главнокомандующий, — она закатила глаза, попадаясь на уловку. Это Сакура осознаёт позже, когда Сай, мимолётно улыбнувшись, резко придвинулся к ней и прошептал: — Достань из долбанной шкатулки и надень его, Сакура. Ты обещала мне. Нахмурившись, девушка встала и, стараясь не пролить из чашки, подошла к туалетному столику. Длинные пальцы любовно огладили резные края шкатулки, раскрывая её. Помимо многих других, дорогих сердцу вещей, там лежало простое, но изящное кольцо. При первом взгляде простого человека ничего не выявило бы в нём настоящее сокровище. Но знающий ювелир рухнул бы от переизбытка чувств. Не много, не мало сотни тысяч евро легли на палец Сакуры, сверкнув камнем. — Молодец, цветок, — так же шёпотом сказал Сай, стоя у неё за спиной и считывая выражение её лица в зеркале. Изящные руки художника снова легли на её плечи, спускаясь вниз — оглаживая тонкую талию, перебираясь на бёдра. Небрежным, почти невесомым движением он прижал Сакуру к паху, победно улыбнувшись, когда она резко выдохнула сквозь зубы. Лёгкий, но такой чувственный поцелуй в шею породил тысячи мурашек, пробежавших в эпицентре всех прикосновений. — Ты обещала мне, дорогуша, что будешь моей. — Я — твоя, — недрогнувшим голосом ответила она, поворачиваясь к нему лицом и вовлекая его в глубокий поцелуй. Полный нерастраченной страсти. Полный горечи от расставания, пусть и недолгого. Полный слов искренней любви, на которую они оба способны не были в принципе. Просто нужда друг в друге, просто души звенят в унисон. Чертовски прекрасное «ни о чём». Сай прервал чувственную пытку, оставляя пальцы у её ключиц, бархатно оглаживая их. — Тогда почему он здесь, Сакура? — Ревнуешь? — хмыкнула Харуно, нежась и ластясь к его пальцам, творящим необыкновенные вещи простыми движениями. — Имею повод, вообще-то. Ты вся пропахла его туалетной водой. Скорбно поморщившись, девушка отошла от Сая и села обратно в кресло. — Придётся замочиться в ванне, сдирая кожный покров нахрен. Оставшись у зеркала, Сай придирчиво осмотрел своё отражение и отметил: — На его губах твоя помада так же явственно осталась? Мне кажется, его девушке это понравится. — Всегда поражалась твоей способности верить в те жалкие попытки, которые ты предпринимаешь, чтобы наебать меня, — Харуно смерила жениха задумчивым взглядом. — Ты не отказываешь мне в удовольствии пробовать каждый раз, цветок, — улыбнулся тот в ответ и буднично добавил: — Не думал, что из всех возможных девушек Саске выберет именно скандальную журналистку. Сакура закатила глаза. — Я знаю, что ты хочешь посплетничать, Сай, но разве это конечная цель твоих выпадов сейчас? — Туше, Сакура, меня интересует визит твоих друзей сюда. В особенности Учиха. Твой отец не сильно любит его, смею напомнить. Девушка хрипло рассмеялась. — Он и тебя не слишком любит, но это не помешало сказать тебе «ладно, закидывай меня на плечо и вали трахать». — Кстати, об этом, — подмигнул он ей. — Твои вечные отлучки будят во мне зверя. А извечные критические дни головного мозга добавят несомненной пикантности сцене «тем, кто старше двадцати одного». — Избавь меня от сарказма, — она поморщилась, допивая чай и придирчиво разглядывая фужер под коньяк, стоявший на столике. Сай, верно истолковав мысленный посыл, взял бутылку из бара и, подойдя к невесте, налил внушительные миллилитры алкоголя, после чего опять сел рядом. Сакура, искоса посмотрев на него, вздохнула и ответила на незаданный вопрос: — Я думаю, Саске можно привлечь к… нашему делу. И это ничем не чревато, верно? — Мой ответ «я против» так и повиснет в воздухе, а потом улетит в грёбанные дали. — Слушай, ты сегодня понятливый как никогда, — девушка улыбнулась и протянула к нему руку, переплетая их пальцы. Этот невинный жест несколько успокоил Сая, но он всё равно твёрдо посмотрел в её глаза, которые так любил и сравнивал с самыми дорогими воспоминаниями в своей жизни. — Я ведь знаю, как ты любишь сходиться с информаторами, — он потянул её руку к себе и оставил поцелуй на костяшках. — Пока что в прецедентах только системные перепихоны с коллегой, — подмигнула Харуно, убирая свою ладонь из плена его рук, губ и мыслей. Сай покачал головой. — Ох уж эти твои изящные словесные конструкции. Когда я понял, как сильно меня тянет к тебе цветок, я был всего лишь информатором. — Ты быстро переквалифицировался, дружок, я даже сигарету прикурить не успела. И ты знаешь, — Харуно вздохнула, погрев в руках фужер с коньяком, мрачно глядя на переливающиеся золотистые завихрения в алкоголе, — я рада, что ты со мной. Мне было бы… определённо тяжело нести это одной. Повисла тишина. Сакура иногда вырывала из своего сердца слова для Сая. Ей было до охренения сложно говорить искренние вещи кому-то другому. Не Саске, для которого те самые «словесные конструкции» рождались в обход мыслей. Было даже обидно: вот он, рядом, протяни руку. И в поступках, и в мыслях, он — опора и поддержка. Красивая бы получилась история — почти принц и принцесса из сказки. Вот только принцесса — опустившая руки алкоголичка, с пристрастием к курению и изящным посылам на хуй; а он — зависимый от наркотиков и адреналина недо-рыцарь. Просто смешно до усрачки. — Ты можешь мне кое-что пообещать, — тихой фразой он прервал их обоюдное молчание. — Снова? — вскинула она брови. — Снова. — Сай повернулся к ней всем телом и, глядя в глаза, взял её подбородок пальцами. Слегка сжав, он продолжил: — Если в твоих отношениях с Саске что-то изменится, ты скажешь мне первому об этом. Я имею в виду физически, морально — с вами давно всё ясно. Слёзы опять выступили на её глазах. Она ненавидела себя за это. — Это его дочь, Сай, — ответила Харуно, сглатывая наросший ком в горле. — Я не могу запретить ему… — Ты не поняла меня. — Жёстко, совсем не в его стиле. Это серьёзно. — Наличие у вас общего ребёнка не полагает «долго и счастливо вместе». Так вот, когда именно в ваших отношениях происходит сдвиг — я узнаю об этом первым. Все эти поцелуи, взгляды, прикосновения — они исчезнут вместе с ним, когда он уедет отсюда. И я готов подождать. — Готов? — сглотнула девушка. — Готов терпеть всё это дерьмо, которое я никак не могу искоренить в себе? — Да, — отпустив её подбородок, ответил Сай. — Готов и даже обещаю тебе это. Поверь, Сакура, я не считаю себя жалким, — он наконец улыбнулся. — Я счастлив с тобой, несмотря ни на что. И считаю, что дать тебе волю поступать так, как хочется тебе, — это лучшее, чем могу помочь. Ты же цветок, Сакура. Цветки нельзя срывать и ставить в вазу для красоты. Он выживет только тогда, когда будет расти в земле так, как он умеет и может. Сай никогда не говорил «я тебя люблю» напрямую. Он делал это так — поэтично, несколько старомодно. И больше, чем свои слёзы, Сакура ненавидела в себе это методичное прохождение по головам. Свою зависимость быть кому-то нужной. Быть для кого-то любимой. Чувствовать проекцию всех красивых слов. За последний год, что они вместе с Саем, она ненавидела себя так сильно, так неистово. Прямо пропорционально тому, как привязывалась к Саю. Но — не любила, конечно. Это было бы слишком просто. Эти до охуения реалистичные сказки взрывали любые надежды на счастливый конец. *В Америке обручальные кольца носят на безымянном пальце левой руки.

***

Утро в поместье для всех наступило по-разному. Младшие Узумаки всегда просыпались раньше родителей, но, наученные горьким опытом, не спешили к ним с приветственными выкриками. Во-первых, они однажды застали мать и отца в пикантной сцене; после чего Химмавари долго ещё заикалась, а Боруто беспрестанно хихикал при фразах, содержащих слова «вверх», «вниз», «а это что за херня?». Во-вторых, всё плохо в Датском королевстве. Не способные на мирное сосуществование в одном помещении больше десяти минут, члены клана Узумаки предпочитали раздельный приём пищи. Если это можно так назвать, конечно. Потому что, по факту, Наруто сваливал на работу быстрее, чем возникала мысли «А не доебаться ли?» в уме его дражайшей супруги. Сама Хината, в противовес своему стальному характеру, любила жить красиво и завтрак принимала исключительно в постели. Детишки же — эти маленькие адские создания — доводили до истерики их пожилую повариху на кухне. Драка «за какао, за Короля!» — это меньшее, на что были способны близнецы. Возможно, сейчас у всех возникла мысль: почему же они все вместе, несмотря на их желания находиться подальше друг от друга? Вы просто не видели, с какой любовью Хината могла оглаживать плечи мужа, когда он работал в кабинете. Невесомо и, в общем-то, почти незаметно улыбаясь, она могла невзначай смотреть на него, пока супруг не видел. Не видели, как Узумаки подаёт руку жене, когда она выходит из машины. С какой лёгкостью и плавностью целует её пальцы, будто бы делал так всю свою жизнь. Не видели, как утомлённые своим чрезмерно активным днём, близнецы спали на диване, раскинув руки разные стороны, а их родители, стоя в обнимку и едва слышно хихикая, рисовали усы на мордашках детей тушью для ресниц. Вы же нихрена не видели. Не делайте поспешных выводов. Сколько себя помнил, Наруто всегда любил Хинату. Не считая лёгкой увлечённости Сакурой в подростковом возрасте, вся его чувственная составляющая принадлежала именно супруге в нынешней ипостаси. Он полюбил её скромной тихоней, которая на волейбольной площадке подавала так, что большую часть дури из него выбило слёту при попадании. Он продолжал любить ту, которая внезапно осталась без поддержки родителей. Её собственный отец отрёкся от неё в пользу племянника — Неджи, и теперь сила её ненависти к своей семье, к своему клану, из которого произошло воспитание юной Хьюга, эквивалентна лишь силе любви и благодарности, которые уже Хината испытывала к Наруто. Он не бросил её, поддержал, не позволил упасть духом, и даже сейчас — многие и многие года спустя, давал ей причины развиваться дальше, стремиться к большему. Кажется, такие отношения называют «идеальнодополняющими». Да, именно так — они идеально дополняли и недостатки, и достоинства друг друга. Семья приняла Хинату обратно, кинув с барского плеча прощение, но сейчас бывшая Хьюга относилась к этому лишь как к пшику насекомых. Как к неизбежному и «как же я поскорее хочу свалить отсюда». Наруто называл её родителей и дядю «выстраданными пиздюками» и, в поддержку, изображал их основные черты своим неумелым кривлянием. В такие моменты Хината любила его больше всего на свете. А Наруто и сейчас чувствует, как от редкой улыбки Хинаты его распирает от неземного счастья. Поэтому — искренняя просьба — не пытайтесь увидеть истину там, где её нет. Итак, Боруто и Химмавари сидели за столом в малом зале, который позиционировался как «приёмная для гостей». Вскоре к ним присоединилась госпожа Харуно, только ради которой малолетние подрывники ещё не разнесли это помещение. Вообще, если взглянуть на всё со стороны, выглядела картина до умопомрачения чинно и благовоспитанно. Именно поэтому Ино, зашедшая в зал, удивлённо вскинула брови и спросила: — Что сдохло в Датском королевстве? — Что ты имеешь в виду, дорогая? — изящно отпив из чашки кофе, обратила на неё внимание Мебуки, всем своим видом излучая интерес к беседе. — Маленькие Узумаки тише воды, ниже травы. Транквилизаторы? — всё с тем же удивлением размышляла вслух Яманако-Учиха. Госпожа Харуно, ласково улыбнувшись детям, заметила: — Ах, эти ангелы? Да они само очарование. Ино высказала своё мнение покашливанием в кулак, которым потом же и погрозила Боруто, стащившего в карман несколько серебряных приборов. — Не в бровь, а в глаз, Мебуки, — буркнула она, пальцами прикоснувшись к вискам этаким жеманным жестом. Спалось ей плохо, впрочем, как и всегда на новом месте. Плюс смена часовых и климатических поясов, приплюсуйте к этому перманентное ворчание супруга относительно всего, собственное разочарование в погодных условиях Цюриха, да ещё и триста грамм коньяка, которые она всосала в себя сразу же по приезду. Кто бы что не говорил, но мастерство спивать и себя, и окружающих она оставила в до-замужней, «холостяцкой» жизни. Кстати, о замужестве. Вошедший в дверь Итачи сверкал неприлично счастливой улыбкой. — Мистер Учиха, — оскалилась не менее радостно Мебуки, — вы не заблудились по пути в библиотеку? — Просто Итачи, госпожа Харуно, — он слегка склонил голову, явно намекая на то, что хорошим манерам обучен и даже способен воспроизводить их на публику. — Я хотел бы выразить почтение вашей библиотекой: эта весьма колоритный сбор книг, а ещё система хранения, — даже при лёгком свете было видно, каким восторгом блестят его глаза. Ино даже хотелось плюнуть ему на ботинки, только убрать эту жизнерадостную рожу с горизонта. Итачи, ещё раз слегка склонившись, оставил целомудренный поцелуй на костяшках пальцев леди и уселся по правую руку от супруги. — А уж какую неописуемую гордость я испытал, увидев свои книги у вас. Это, — он патетично приложил руку к сердцу, — сродни солнечному удару, только крайне радостному. Госпожа Харуно слегка жеманно похихикала, изящно приложив ладошку к губам. — Ох, дорогой, я вам этого не говорила, но мой муж — ваш страстный поклонник. Всё время недоумевал, откуда вы черпаете вдохновение для своих романов. Далее разговор потёк в незамысловато-радужном свете, а Ино и солидарные с ней близнецы молча отпивали из кружек. В голове у Яманако-Учиха только крутился вопрос: «Да как разрядить эту обстановку милоты? Пукнуть что ли?». От воздушного опустошения кишечника её избавили пришедший Саске, следом за которым влетела на всех ходах Сарада. Не успев толком затормозить, девчушка врезалась в родного батеньку и, тряхнув волосами, наконец подняла взгляд, рассматривая своё препятствие. Исподлобья. Дёрнув верхней губой. Чуть ли не оскалившись. К слову, Саске отвечал ей взглядом сверху вниз, категорично сложив руки на груди. Эта дуэль взглядов, несомненно, затянулась бы, но разрядила её Мико, впорхнувшая в зал наподобие какой-то феи. Расцеловав папулю в щёки, она повторила процедуру с дядюшкой и тётушкой Ино, взлохматила волосы близнецам, вежливо улыбнулась госпоже Харуно, присев в лёгком книксене, оценила, как изменилась обстановка и с чувством собственного достоинства уселась на место, громко известив присутствующих, что какао — это то, что им всем нужно. Иошши, словно ожидая драки, разочарованно вздохнула и вышла из другой двери, выкатывая столик с завтраком. Привычные тосты, джем, какао как по волшебству, омлет и прочие изыски простой посольской жизни. Мебуки, с улыбкой поблагодарив домработницу, снова взяла чашку с кофе, но, не успев сделать и глотка, недоумённо уставилась на другой конец стола. Там сел Саске и, с сидящими по бокам дочерями, педантично отрезал ножиком корочку тостов, намазывая джем и складывая тост пополам. Странности были в другом: Мико и Сарада зеркально повторяли его действия, не обращая внимания на присутствующих. Как будто — на уровне инстинктов. И если в отношении Мико это можно было понять: она прожила с отцом все двенадцать лет своей жизни бок о бок, то Сарада явно делала всё неосознанно, в силу привычки. И — что самое забавное — они нахрен не замечали ажиотажа, вызванного их действиями. Только когда все трое, одновременно, потянулись к молочнику с какао, встретились пальцами и синхронно подняли брови в недоумении. Теперь уже замолчали все, искренне интересуясь, как выйдут из положения отец и дети. Саске, отдёрнув руку и исправившись тут же, сделала приглашающий жест рукой, мол, наслаждайтесь. Сарада, хмыкнув, уставилась на Мико и процедила: — Уступаю гостям. Мико, ухмыльнувшись совершенно по-учиховски, парировала: — Ну, что ты, Сарада, уступаю как младшей сестре. Тишину буквально можно было разрезать ножом. И даже хотелось бы, но тут Итачи возобновил разговор про библиотеку, явно пытаясь скрыть неудобство положения, Мебуки подхватила, начав рассказывать как можно зануднее о том, как она собиралась и систематизировала эту библиотеку; близнецы, во все глаза глядя на сестёр Учиха, одновременно утащили ещё и блюдца со стола; Ино, мечтая о сигарете, самодовольно ухмылялась, а Саске… Саске же воспользовался ситуацией и налил себе какао, отрешённо воспринимая разговор и кивая в нужных местах. Он, конечно же, был мыслями в другом месте. Конечно же, не здесь вообще. Не в библиотеке посла, не в малом зале посольства, не в грёбаном Цюрихе, и даже не на этой планете. Мир и точка опоры замкнулись на упрямом взгляде Сарады, которая пилила глазами то его, то свою…старшую сестру. — Ты будто что-то хочешь мне сказать, — не выходя из осторожного образа похуиста, Саске отпил снова какао и скосил взгляд на младшую. Та, насупившись, но не роняя достоинства, парировала: — Я очень надеюсь, что ты выйдешь купить сигарет и не вернёшься. — Я закупился, — теперь уже Саске ухмыльнулся, салютуя ей чашкой с какао. — Ну или потеряешься в горах, — мечтательно протянулась соплячка, наливая себе напиток. — Знаешь ли, на наших курортах бывает опасно. Неизвестно, кто столкнёт тебя вниз. — Тебе точно пять? — с опаской уточнила Мико. — Точно, — ответил вместо Сарады Саске. — Иначе бы она понимала, что и кому говорит. Абсолютная несдержанность. — Только ситхи всё возводят в абсолют, — буркнула Сарада. — Поверь, тебе не понравится, что я могу сделать. — Значит, война, — кивнул Саске. — Война, — прищурилась дочка номер два и вполне миролюбиво попросила передать ей масло.