Мимолетная.

Поверить было невозможно, но революция и стены Капитолия остались позади. Роль трибута, ментора, мятежника, была похоронена вместе со старыми порядками. И что же осталось теперь, с чем предстоит сосуществовать в этой новой жизни? Ответом на вопрос была серая, засыпанная пылью, пока еще не воскрешенная временем, Деревня победителей, а в ней заброшенный дом, который перестанет быть таковым через пару шагов. Хеймитч стоял на пороге и бросал взгляд на разные углы дома. Картина, изображающая пейзаж, была покрыта пятнами и пылью, стекло рамы потрескалось. «Как символично», - подумал мужчина, переводя взгляд дальше. Помещение было серым и холодным, будто из него вытянули всю жизнь. То же описание подходило и к хозяину дома. Прошлое прошло, будущего нет, настоящие пусто. Делая шаг в дом, казалось, Хеймитч должен был решить, что же будет делать сегодня и до самой смерти. Пол под ногами скрипнул, шаг был сделан, решение не принято. Мужчина снова окинул взглядом комнату, стоя уже в центре. Вдруг ему чётко показалось, что он что-то оставил в Капитолии. Он машинально похлопал себя по карманам пальто и тут же усмехнулся от своих же действий. Что мог забыть человек, ничего не имевший?

***

Шли месяцы. Весна смыла с окраин серость, а лето сделало мир ярче. В Деревне победителей каждый день были слышны звуки возражения жизни, доносившееся из центра 12го дистрикта. Жизнь вернулась и в дом Китнисс и Пита. Новости из Капитолия приходили в большинстве своём хорошие. Мир возвращал былое, почти уже всеми забытое, превращенное в сказку, великолепие. Дома строились, природа цвела, люди заново учились смеяться, неизменным оставалось лишь здание, похожее на склеп куда больше, чем на дом, стоящее в Деревне победителей. Хеймитч утопил пережитки революции, чувство некой потери, мысли, память, себя, в алкоголе. Его запой, казалось, уже никогда не закончится. Если бы не Китнисс, мужчина давно бы уснул под воздействием очередного литра жгучего пойла и больше не проснулся. Девушка навещала бывшего ментора, приносила еду, убирала с пола осколки, а со стен паутину. Забота о ком-то, пусть и не получавшая отдачи и благодарности, давала Китнисс силы жить. Поначалу девушка пыталась общаться с Хеймитчем, рассказывала о новостях Капитолия, напоминала о необходимости ремонта дома, показывала фотографии, полученные в письмах. Пит делал то же самое. Грубость, ругательства или безразличие Хеймитча едва ли можно было назвать поддерживанием разговоров. Попытки общаться сошли на нет. Китнисс боялась, что Хеймитч сойдёт с ума в своём пьянстве, но изменить что-либо казалось невозможным. Мужчина смотрел вокруг сквозь пелену запоя. Он видел, как растаял снег, как отстроились дома, видел распустившиеся цветы и растущие деревья. Наблюдал, как глаза Китнисс наполнялись жизнью, как руки Пита переставали трястись. Но, несмотря на все изменения, жизнь для Хеймитча стояла на месте. Он не собирался отстраивать дом или хотя бы разгребать в нем обломки вещей. Жизнь остановилась на крыльце дома, с которого мужчина полгода назад сделал шаг. Вечерами Хеймитч часто выбирался на ступеньки веранды с бутылкой и всматривался в засыпающий мир. Иногда он пытался найти в нем то, что оставил где-то в прошлом, ведь чувство потери так и не ушло. Оно заглушалось спиртным, терялось в дыме табака, но не проходило до конца. И чувство это все так же смешило Хеймитча.