«А сердце прогнило, его не вернуть»

      Она чувствует подступающую тошноту, как чувствует то, что её заметно воротит. Хочется лечь, свернуться калачиком, но она двигается дальше, пятясь назад, стараясь уйти как можно более незаметно. Очередная победа, да, это была она. Но почему же в этот раз всё было настолько плохо?       Она улыбается, встречаясь с яркими огоньками изумрудных глаз: обеспокоенных, встревоженных, и Чёрный Кот, делая шаг в её сторону, выкрикивает своё привычное:       — Всё в порядке, моя Леди?       — Да, спасибо, Нуар, мне нужно спешить, — она согласно кивает, удаляясь всё дальше и дальше.       Разворачивается, чуть ли не бежит и, окончательно скрываясь с глаз долой, останавливается. Кряхтит, упираясь локтём о стену, а после и вовсе съезжает по ней спиной, полностью оседая на землю. Ладонь сжимает левую сторону груди — то место, где боль горела больше всего. Ледибаг чувствует, как грудную клетку разрывает, как рёбра шевелятся, стремясь разорвать кожу и принести конец этим мучениям. Или просто лишний раз дать пострадать.       Она знала цену своей силы, ещё с того дня, как только приняла её. Знала, что каждая спасённая жизнь будет стоить ей частички своей собственной. И не отказалась, пошла до конца, который, к великому сожалению, настал так скоро.       Не героиня — обычная девчонка, простой подросток, толком не успевший вкусить так называемой жизни. Её охватывает слабое свечение, а после тело не сковывает красный костюм, скрывающий личность. Маринетт Дюпэн-Чэн во всей своей красе, ещё более бледная, чем обычно, измученная сегодняшним боем и чувствующая — ещё немного, и придёт конец всему.       Над самой головой витает маленький силуэт — то была малышка-квами, остающаяся с ней с самого начала этого тяжелого пути и до самого конца. Обеспокоенная, но в тоже время смиренная, знающая, что пути их должны были совсем скоро разойтись. Не единичный случай — она пережила много расставаний за свою долгую жизнь, но всякий раз чувство печали охватывало её как в первый раз.       Малышка Тикки только открыла рот, дабы как-то поддержать, заверить её, что это — далеко не конец, и ещё есть шанс всё исправить; точнее, они попытаются исправить это недоразумение. Ведь то было именно оно! Не могло закончиться всё так быстро! Слишком рано, не по времени! Неужели на борьбу с врагом ушло слишком много сил? Неужели враг оказался настолько силён?       Однако голос квами затонул в тихом шепоте, столь внезапно озарившим тишину переулка, что вздрогнули обе — и Тикки, и сама героиня Парижа.       — Мари… Маринетт?       Сжав ткань белой футболки сильнее, Маринетт повернула голову в сторону выхода из переулка и замерла, поражаясь, пугаясь и надеясь на то, что ей просто кажется. Но нет, и широко распахнутые карие глаза смотрят на неё безотрывно, с удивлением, неверием, каким-то восторгом.       «Не может быть», — понеслось в голове у Дюпэн-Чэн, встревоженной таким развитием событий. Почему именно она? Почему именно сегодня? Проследовать за ней до самого конца, чтобы просто выявить правду, рассказать о ней всем?       И это её лучшая подруга?       — Аля, ты… — начала Маринетт, но тут же подавилась, начиная кашлять, так страшно и сильно, что ей на мгновение показалось, что саму глотку разрывает от выходящего из лёгких воздуха.       Прикрыв рот рукой, уже после, успокоившись, она взглянула на неё и вздрогнула, замечая, что та была полностью покрыта кровью. Разрывало не глотку — её внутренности, и кости, ломаясь под тяжестью навалившей, совсем нечеловеческой силы, впивались в органы, заставляя их кровоточить. Она чувствует это, как чувствует то, что подобное её просто убивает.       И тот восторг, что испытала Аля до этого, будто бы в миг испарился. Она испугалась, запаниковала и, сорвавшись с места, в один миг оказалась рядом с Маринетт. Присела на одно колено, накрывая её своей тенью, и с грустью и тревогой посмотрела ей в лицо. Телефон, до этого выставленный перед ней, упал на землю, разламываясь на две части.       — Что с тобой? Тебя ранили? Я могу как-то помочь? — вопросы сыплются один за другим, но это не раздражает — веселит юную героиню, заставляя её улыбнуться и тихо захохотать, заливаясь после очередным приступом кашля. — Маринетт!       — Всё в норме, Аля, меня не ранили, — заверила её девушка, удовлетворительно кивнув.       Аля выставила перед собой руки, но оставила их так, не зная, что ей делать. Она боится сделать что-то не так, и кажется, дотронься она, то непременно сделает хуже. Ран нет, как нет крови, только красная полоска медленно стекает с самого уголка побелевших губ. Никогда до этого не сталкивавшаяся с подобным, сейчас девушка окончательно растерялась.       Но Маринетт, не переставая улыбаться, взяла её ладони в свои, совсем забывая о том, что тем самым пачкает их в собственной крови. И Аля вздрагивает, почти плачет от накатившей паники и сжимает руки в ответ. Губы её дрожат, взгляд, не останавливающийся ни на одном месте, теперь неотрывно смотрит прямо в глаза. И Леди чувствует, как силы её покидают, но пытается в последние мгновения жизни хотя бы попытаться убрать ту тревогу, заставшую в тёмных глазах подруги.       — Я… — начала тогда Маринетт, но её внезапно перебили.       — Почему ты мне не говорила? — спросила Аля дрогнувшим голосом, и первая слеза покатилась по её смуглой щеке. — Почему ты молчала? Если бы… Если бы ты рассказала мне, то, возможно, мы смогли бы избежать такого! С тобой ведь что-то не так, верно? Я же вижу, что с тобой что-то не так!       — Аля, — она вновь подала голос, — ты ведь понимаешь, что я не могла этого сделать?       Та нахмурилась, надулась, будто бы обиженный ребёнок, но молча согласилась. Маринетт просто видит это в её глазах, и никаких слов подтверждения было не нужно — просто лишние здесь.       — Я не хотела, чтобы ты видела меня в таком виде, но, раз уж оно так получилось — прости, — Дюпэн-Чэн тихо хохотнула, пытаясь придать сложившейся ситуации оттенок простой шутки. Но боль заставила её скривиться, и девушка поняла, что терять времени уже было нельзя. — Прости меня, — и вздох, — я не должна была умалчивать, признаюсь. Мы ведь обещали говорить друг другу правду, но ты должна понять, что подвергать себя и тебя опасности в таком случае было бы глупо. Но знай — я всегда оберегала тебя, пытаясь сохранить, сберечь, не дать погибнуть.       — О чём ты, Маринетт? — спросила Аля. — Почему ты такое говоришь? Разве… Разве ты не продолжишь это делать? Кто, если не ты, избавит этот город от накатившего на него ужаса?!       Маринетт улыбнулась, но в этот раз более грустно, обезнадёживающе. Она понимает, что теперь будет трудно. Не ей — всему городу. На одного героя стало меньше, но девушка уверена, что на замену ей совсем скоро придёт новый, возможно, намного лучше её самой. Он справится с этой работой. Он не даст в обиду ни одного жителя Парижа и, возможно, свергнет Хищную Моль, ведь сама Маринетт так до сих пор не смогла этого сделать.       Не отвечая на поставленный вопрос, юная героиня чуть приподнимается, опираясь кровавой рукой о асфальт, и целует свою подругу — не то в щёку, не то в самый край губ. Она всегда оберегала её, помогала, и Маринетт ей бесконечно благодарна. Только, увы, она не знает, как показать то, что чувствует; как рассказать о том, что испытывает в самом сердце.       — Ты не пропадёшь, — и голос её тихий, бессильный, почти заглохший, — тебе не дадут пропасть. Тикки, Нуар — доверься им, как доверялась мне.       — Мари… нетт?       Тело ослабело, обмякло, повалилось назад. Аля, испугавшись, попыталась схватить её за руку, но та буквально выскользнула из её ладони.       Маринетт покрылась белым свечением, ярким и слепящим, после становящимся чёрным. Она просто испарялась, превращаясь в огромную стаю чёрных мотыльков, прогнивших, заражённых скверной и разлетающихся по воздуху, рассыпаясь затем тёмным прахом, исчезая окончательно.       Аля, подняв голову вверх, ещё какое-то время смотрела на это сквозь плену слёз, не понимая — правда это? Или страшный сон? Но только затем, скривившись от боли, залилась слезами, свернувшись калачиком и игнорируя случайных прохожих, услышавших полный боли крик из переулка.       «Почему ты молчала?»