pure love

Темно, грязно и сыро. Чимин вываливается из клуба и почти падает – если бы не Намджун, что подхватывает парня в последний момент. У Чимина в ногах ватная слабость и голова кружится, да и все вокруг – деревья, столбы, стены, – подозрительно шатается и размывается нечеткими красками. Чимину хорошо – и очень-очень хреново одновременно. – Стой, пьянь, – хрипит Намджун, когда Чимин в очередной раз спотыкается и почти валит их обоих на асфальт. Чимин ржет и хватается за кожаную намджунову куртку, сжимая воротник пальцами. Из-за закрытых дверей клуба доносится острый бит, он толкает Чимина вперед, и с каждым ударом мир кренится еще на пару градусов. Ой, как хреново… – Блядь, да что ж ты такое… – ругается Намджун где-то сверху, пока волочит Чимина к машине. Такое… Чимин – такое. Не человек и не животное, не он и не она, а всего лишь жалкое пьяное такое. Такое… никакое. Чимин все-таки спотыкается и падает, выпуская намджунову куртку из цепкой хватки. Он в последний момент выкидывает ладони вперед – мелкие камушки вгрызаются в кожу, и Чимин практически уверен, что порвал джинсы – коленки саднят и горят огнем. – Отойди, – бормочет Чимин, когда Намджун пытается поднять его на ноги. Намджун понимает с полуслова и быстро отходит в сторону. Не в первый раз все-таки. Он брезгливо морщится и отворачивается, пока Чимина рвет – унизительно долго и прямо на мокрый асфальт. Чимин надрывно кашляет, а потом его снова выворачивает – кажется, внутренности вот-вот выльются наружу вместе с едкой жидкостью. Все-таки таблетки были лишними, наверное. – Ублюдок. Может, я целовать тебя хотел, – тянет Намджун, глядя, как Чимин отплевывается и вытирает рот. Чимин сплевывает в последний раз и пытается подняться на ноги. Он готов извиняться, честно, но Намджуну плевать. Его жалкие оправдания Намджуну точно не нужны. Когда Чимина подрывают за руку и швыряют на капот машины, ему кажется, что вселенная кувыркнулась несколько раз. Он теряет ориентацию в пространстве – колени подгибаются, руки не держат, от чего Чимин больно бьется носом о металлическую поверхность. – Поцарапаешь машину – убью, – нудит Намджун где-то сверху, пока раскладывает парня по капоту. Коленом, грубо – ноги в стороны, локтем надавить на поясницу – Чимин прогибается и закусывает губу, но молчит. Наверное, из-за этого Намджун и бесится так сильно – Чимин всегда молчит, даже когда с него сдирают штаны и холодный воздух лижет задницу. – Облизывай, – Намджун пропихивает пальцы почти в глотку. Чимин давится, но послушно скользит языком. В его же интересах. Но молчит – ни стона, ни всхлипа. Ни единой жалобы. Чимин молчит даже тогда, когда в его заднице оказывается сразу три пальца. Намджун растягивает его скоро и нетерпеливо, да и нужды-то особой в подготовке нет. Чимин укладывается щекой на холодный капот машины и закрывает глаза. Под веками – вспышки психоделических расцветок, по венам вместо крови – загустевшее желе, в голове – пьяный туман. Намджун толкается в него резко и натягивает до основания. Это больно… наверное. Чимина размазывает по капоту; он пытается уцепиться пальцами, но ловит только скользкую гладкую поверхность машины. Его больше не тошнит. Разве что в конце, когда по бедру течет омерзительная струйка намджуновой спермы, к горлу подкатывает желчь. Но Чимин сдерживается. Намджун не любит, когда пачкают его машину.

▼▼▼

С самого детства, с самых первых вздохов его словно макали лицом в лужу, приговаривая: ты никому не нужен. Вливали в вены расплавленным воском, как нерушимую истину, втаптывали в грязь – а толку? Чимин все равно упрямо тянется к людям. Хотя бы к кому-то, кто даст хоть что-нибудь – улыбку, взгляд, пинок – лишь бы не равнодушие. Лучше ударь – только скажи, что тебе не все равно. Или все же – молчи, не говори ничего… Когда-то у него был друг, но сейчас Чимин даже не помнит его имени. Только вихрь огненных волос, квадратную улыбку и пугливое «да ты, блять, больной» с зеленоватым оттенком презрения. После того дня, когда на руках Чимина расцвели первые красные цветы, разливаясь капельками с железным запахом, у Чимина друга нет. Чимин может только надеяться, что ––– (три пустых пробела вместо имени) тоже его забыл. Приятелей – полно. Чимин невыносимо жадный до людей. Жадный настолько, что от них становится больно. Прятать глаза за солнечными очками, а шрамы и синяки – под длинными рукавами и напульсниками. Он заходит в аудиторию походкой абсолютно обычного человека. Пишет лекции, ругает препода вместе со всеми, заваливает время от времени экзамены. Почему никто не принимает его за своего? Любви в Чимине слишком много, она горит ясным светом, переливается золотом – и разве его вина, что он от нее ослеп? Мир отвечает ему хронической невзаимностью. Жизнь проносится мимо – трамвай, в котором ему не нашлось места. Можно побежать за ним, можно вскочить на подножку, можно подождать следующий и купить билет. А можно взять за руку Намджуна и уложить голову ему на плечо, пока он чем-то занят. Можно плыть по течению, хватаясь за привязанный к шее камень жалости к себе. Быть может, тихое и неуютное дно – это правда то, что Чимин хочет? Чимин не знает. А Намджун?

▼▼▼

Утро начинается болью – впрочем, как и каждый ебаный день. Болит голова и щиплет под веками. Болит разбитый нос и содранные коленки и ладошки. Болит живот – кажется, кишки выворачиваются наизнанку, связываются морским узлом, и Чимин почти уверен, что он будет блевать снова. Правая половина кровати стерильно пустая и веет арктическим холодом. Чимин сжимает в руках раскалывающийся череп – кажется, он вот-вот треснет, словно спелый орех от удара. Гнусавая, тянущая боль, словно кто-то вкручивает тупой гвоздь недалеко от виска. В спальню просачивается запах жареных гренок. – Доброе утро, – сипит Чимин, когда Намджун появляется на пороге, скрестив руки. – Живой? – хмыкает Намджун, когда Чимин жадно глодает воду из предложенного стакана. Парнишка трет кулаками глаза, размазывая черные крошки подводки, и мотает головой. И если Намджун сейчас скажет, что Чимину следовало его послушать и жрать таблетки все-таки не стоило, то Чимин пошлет его нахуй. Поплатится наверняка чем-нибудь разбитым, но пошлет. Но Намджун не говорит. Вместо этого он волочит слабо сопротивляющегося Чимина в ванную, закидывает в душевую и откручивает кран с холодной водой на полную. Чимин визжит. Холод оглушает; вода заливается в нос, в уши, стягивает кожу ледяной коркой; все тело пробивает крупной дрожью. Чимин кашляет и дрожит даже тогда, когда поток затихает и прекращается. – Приди в себя. Тебе на пару через час, – говорит Намджун, глядя на скорчившегося на кафеле Чимина. И выходит. Чимин стягивает через голову мокрую футболку – та все еще воняет пивом и чем-то сладким, чем его случайно облили вчера в баре. Не удивительно, что Намджун побрезговал его раздевать. В такие дни Чимину и самому от себя противно до невыносимого, и Намджун хорошо знает об этом. Намджун пьет кофе, когда Чимин уже в приличном виде проскальзывает на кухню. Свежая футболка и выстиранные джинсы, напульсники на запястьях и полтюбика тонального крема на лице. На правой ладошке пластырь с Пороро. На шее подвеска в виде серебристого крыла, подаренная Намджуном на одном из их первых тогда-еще-свиданий. Как в насмешку подаренная, серьезно – Чимину даже с сотней таких крыльев не выкарабкаться оттуда, куда он сам себя загнал. Намджун поддевает подвеску пальцами, когда Чимин бухается за стол, наложив тарелку гренок. Гладит металл пальцами, поджимает коротко губы – и отпускает. Чимин наблюдает за ним искоса. Злится? Разочарован? Уставший? – Ушел, – коротко кидает Намджун, выливает недопитый кофе в умывальник и выходит в коридор. Чимин поджимает под себя босые ноги и кусает губу, пережевывая слова, убивая в зародыше. Каждый раз ему невыносимо страшно, что Намджун не вернется. Что ему все равно на какого-то пацана, который так и не смог найти свое место в этой жизни, который мечется, как жук в банке, но вместо стенок разрезает собственную кожу. – Прогуляешь – убью, – слышит Чимин перед хлопком дверью. И улыбается сухими потрескавшимися губами.

▼▼▼

Разумеется, Чимин прогуливает. Бродит по залитым солнцем улицам, заткнув уши черными наушниками-капельками. Песни сменяют одна другую, что, впрочем, остается совершенно вне внимания Чимина. В одном из глухих забитых кварталов Чимин покупает себе мороженое – клубничное с шоколадным соусом. Извращение, как сказал бы Намджун. Ну и пусть, зато вкусно. Чимин часто повторял, что еда – это единственное удовольствие, которое человек может доставить сам себе трижды в день, пусть с этой шутки и смеялся только он один. На холодный рожок Чимин тратит последние деньги, так что домой приходится возвращаться на своих двоих. До стипендии, кстати, еще неделя. Может, Намджун ему одолжит. Может, даже снизойдет до того, что подвезет Чимина к универу на своей машине – Чимин не разбирался в марках, но тачка ему нравилась: черная, массивная, она полностью соответствовала своему хозяину. Может, ему удастся уговорить Намджуна съездить в ночной супермаркет вдвоем, где они бы смогли бродить по пустым проходам и ссориться, выбирая между куриным и говяжьим раменом. Чимин бы закидывал тележку жвачками всех вкусов, а Намджун снова купил бы сосиски для барбекю, на который они никогда не выберутся. А может, и нет, и Чимину нужно просто закатать губу. Чимин открывает дверь своим ключом. В квартире тихо и пусто, Намджун еще не вернулся, хотя стрелка часов перевалила за семь. Можно притвориться, что Чимин целый день пробыл в универе, но толку-то. Намджун всегда узнает, даже если Чимин не говорит ему ни слова. Намджун, он такой. Тот, кем Чимин, возможно, хотел бы быть, но никогда не станет. Не хватит – силенок, храбрости, самого Чимина не хватит выкарабкаться на ту вершину, с которой Намджун поглядывает на него свысока. Иногда снисходит – а как и для чего, это уже вопрос другой. Чимина – пока – все устраивает. У него только и есть, что квартира, пропитанная запахом намджунового одеколона, переводы раз в месяц да гордость. Гордости у Чимина с лихвой, через край плещет просто. Она заставляет его молчать и стискивать зубы, когда больно, и она же пинает его ластиться бездомным псом, когда мысли о неправильном выедают душу. Вот только на одной гордости далеко не уедешь. Чимин проверяет три тайника, прежде чем смятая пачка сигарет находится за подоконником. Из-за книжек на полочке выуживается зажигалка, которую Намджун, видимо, тоже проглядел. Чимин закуривает с садистским удовольствием, выходит на балкон и открывает широко окно. Если Намджун узнает, что Чимин курит в квартире, то изобьет, наверное, до полусмерти. Забавно даже, что старший так к этому относится. Это Намджун-то, который однажды на глазах Чимина осушил больше половины бутылки дорогущего виски залпом, не отрываясь, на спор. Намджун, который кормил Чимина милыми таблетками, от которых перед глазами расцветали фейерверки и от их взрывов лопались барабанные перепонки. Но курить Чимину запрещалось строго-настрого. Разумеется, Чимин не слушался. Хуже, наверное, уже не будет, а падать дальше ему точно некуда. Пока Намджун рядом. Чимин подкуривает вторую, когда во двор въезжает черная машина. Намджун идет к подъезду, не поднимая головы, и у Чимина есть время выбросить сигарету, вытряхнуть пепел и замести все следы преступления в целом. Он и так сегодня накосячил от души. Но Чимин затягивается глубже, щедро наполняя изъеденные легкие сизоватым дымом, и любуется бегущими по небу облаками. Ветер треплет его отросшие мягкие волосы. Скрежет замка и хлопок двери. У Чимина по пищеводу едкой струйкой плещется страх. Он сминает теплый фильтр губами и выдыхает через нос, когда Намджун заходит на балкон. Поворачиваться боится. – Какого хрена прогуливал? – голос у Намджуна ровный, спокойный. Чимин пожимает плечами. – Просто. Намджун опирается локтями на раму; его плечи, кажется, приподнимаются во вздохе. Брошенный быстрый на Чимина взгляд полон презрительного осуждения, но этого хватает, чтобы эмоционально неустойчивого Чимина охватила злость. Невыносимо хочется разозлить Намджуна тоже. А получится ли? – Выбрось, – говорит Намджун, дергая рукой в сторону Чимина. Нет нужды в уточнениях. Глаза у Чимина щиплют необъяснимой дебильной радостью. Он скалит зубы и выпускает облачко дыма прямо Намджуну в лицо. По факту – подписывает себе смертный приговор. – А то что? противно? – лыбится Чимин. На лице Намджуна не дергается ни одна мышца даже тогда, когда Чимин вдавливает окурок в тыльную сторону собственной ладони. Вдавливает медленно, с наслаждением, растирая искры по покрасневшей коже. Намджун отвешивает Чимину затрещину – короткую и до ужаса деловитую. Обидную и унизительную. – Придурок. Как ребенок, – говорит Намджун, рассматривая скривившегося от боли Чимина. И уходит. Сигарета бабочкой порхает вниз мимо равнодушных этажей.

▼▼▼

Ожог выделяется на гладкой коже красной точкой, когда Чимин с силой сжимает кулаки. Тонкий слой зажившей кожи трескается, и ранка отзывается болезненными вспышками. Хотя обращать на это внимание не имеет смысла. Судя по тому, как крепко привязаны чиминовы запястья к металлическому изголовью кровати, сегодня точно будет больно. Чимин по возможности заминает сведенные над головой руки и осторожно проворачивает кисти. На коже наверняка останутся красные следы от импровизированных веревок из разодранной старой простыни, ну да плевать. Чимин сцепляет пальцы в замок и прислушивается, вглядываясь в темный провал двери. Таблетка под языком отдает горечью, а тишина в черепной коробке трескается отзвуками сумасшедшего оркестра. – Намджун? – собственный голос звучит слабо и жалко. Чимин прочищает горло и закашливается, зовет еще раз, но ответа не дожидается. Намджун рядом, Чимин чувствует его присутствие. Может быть, стоит за самой спинкой кровати, разглядывая восхитительно беспомощного и жалкого Чимина. Чимин запрокидывает голову, прислушиваясь к хрусту шейных позвонков, но видит лишь голую стену с дрожащим пятном от светильника. Оркестр наращивает свою мощь. Словно сквозь туман беснуются скрипки; клавиши жалобно плачут от того, как их бьют по лицу. Липкой волной накатывает страх. Чимин крепко зажмуривается. Если Намджун не придет сейчас, то страх сменится паникой, и вот тогда дело пойдет совсем хуево. Темнота под веками раскрашивается цветными орхидеями. Собственный голос похож на слабое мяуканье котенка, и Чимин вздрагивает, дергается всем телом, когда слышит у кровати шаги. Глаза открывать теперь уже страшно. Ладонь у Намджуна теплая и чуть влажная. От мужчины пахнет гелем для душа и алкоголем; запах спирта неприятно режет нос. Пальцы оглаживают чиминову щеку с такой упоительной нежностью, что Чимин убеждается окончательно и обессилено опирается на подушки. Будет больно. Очень. Быть может, с ним просто нельзя иначе? С чиминовых губ срывается тихий звук – не стон, скулеж даже, – когда его ноги резко разводят в сторону. Джинсовая ткань грубо трется о нежную кожу бедер, и это немного неправильно, потому что Чимин лежит голый и бесстыжий, а Намджун все еще одет. Чимин сдавливает пальцы так, что костяшки белеют, пока Намджун проводит ладонями по бедрам, оглаживает бока и больше пока ничего не делает, словно дает время прийти в себя, собраться, взять себя в руки. Но, видимо, поздно. Чимин прислушивается к чирканью спички, и сердце его разгоняется как сумасшедшее. Ноздри щекочет дразнящий запах дыма и горячего парафина. Чимин снова скулит, но уже тише и не так смело, когда Намджун придавливает его бедра к кровати, уничтожая последнюю возможность двигаться. – Открой глаза. Голос у Намджуна низкий и хрипловатый, как всегда бывает после алкоголя. Чимин чувствует его дыхание где-то у себя на ключицах и дергается от болезненного укуса в плечо. Он закусывает губу, раздирая старую ранку, и мотает головой. Скорее всего, Намджун хмурится. Может быть, недовольно качает головой. Молчание пугает, но тишина топится в нарастающем оркестре в голове. Голос Намджуна пробивается сквозь толщу воды. – Хорошо. Так даже интереснее, – словно урчание кота перед миской сметаны. Или скорее тигра перед истерзанной антилопой. Какие забавные, однако, сравнения, подкидывает Чимину изъеденный наркотиком мозг. Как быстро наркоман теряет себя? Как скоро в человеке подавляется личность? Кровать снова поскрипывает и матрац кренится вбок. Потрескиванье огня слышится совсем близко. Чимин и сам не замечает, как напрягается всем телом – твердые подрагивающие бедра, выгнутый дугой позвоночник, крепко сцепленные в замок связанные руки. – Расслабься, – приговаривает Намджун, поглаживая одной рукой Чимина по напряженному бедру. Что Намджун делает второй рукой, Чимин не видит. Но догадывается. Первая обжигающая капелька падает на живот чуть повыше пупка – Чимин дергается, так что веревки чуть трещат, но сцепляет зубы, не издавая ни звука. Усмешка Намджуна жжет ему даже сквозь закрытые веки. Просто Чимин гордый. До поры до времени. Вторая капля падает ниже, у самой выступающей косточки. Чимин вскидывает бедра и закусывает губу с такой силой, что, кажется, вот-вот брызнет теплая кровь. Кажется, он слышит хмыканье – или ему показалось среди сумасшествия оркестра? Безумие надвигается со всех сторон – неземным ритмом в голове и беспрерывным жжением на коже. Воск словно вгрызается внутрь, просачивается огнем сквозь поры, пока Намджун издевательски медленно покрывает тело Чимина белыми застывающими капельками-лужицами, наклоняя горящую свечу. Одна падает прямо во впадинку между ключицами, и Чимин тяжело сглатывает, подавляя крик; острый кадык ходит под кожей. Непрерывное жжение и туман в голове сводят с ума. Когда воск капает в миллиметре от соска, Чимин тихонько скулит и старается увернуться в сторону. Веревки впиваются в запястья, трещат, но не поддаются, а Намджун посмеивается, легко возвращая парня в предыдущее положение. На плечо Чимина капают сразу три – одна за другой восковые капельки застывают на покрасневшей обожженной коже, давая Чимину понять, что это, в общем-то, только начало. Больше; горячее; чаще. Чимин извивается, игнорируя боль в затекших руках; непрекращающееся жжение доводит до агонии. Восковая корочка появляется даже на шее и тогда, кажется, Чимин все-таки застонал – жалобно, ломко. С невысказанной просьбой – но не останавливаться, а… Когда вместо воска его кожи касаются губы, Чимин вздрагивает – от неожиданности. Намджун мягко прижимается губами к коже за ухом, выцеловывает линию подбородка, и Чимин замирает в нелепой детской надежде, забыв про жжение на всем теле. Когда Намджун касается кончиком языка чиминовых губ, оркестр в голове срывается на сатанинский вальс. Чимин податливо открывает рот, играет с языком Намджуна своим и старается запомнить и оттянуть каждую секундочку. Прописать в клетки мозга – каково это, когда тебя целуют. Так, словно ты кому-то нужен. Неповторимое, удивительное чувство. Какие же идиоты те, кто этого не ценят. Когда Намджун отстраняется, Чимину больше не страшно. Он рассматривает свое исписанное воском тело под аккомпанемент оркестра в голове и улыбается искусанными губами. Даже если Намджун разозлится от этого, все равно будет не страшно. Как он сказал, так даже интереснее.

▼▼▼

Чимин для всех – веселый, жизнерадостный и пуленепробиваемый. Мальчик-эгье с пустой улыбкой и красивыми глазами. Когда Намджун увидел его в первый раз, то даже купился. Водил Чимина в парки и пиццерии, они смеялись, шутили и иногда целовались, воровато обжимаясь по темным улочкам, пока Намджун не учуял в нем редкостную тягу ко всему гнилому и испорченному. Чимин для Намджуна – фарфоровая кукла. По глянцевой поверхности бегут царапины-трещины – того и глядишь, развалится от неосторожного прикосновения. Озлобленный, потерянный и хлипкий – такой до ужаса хлипкий и нестойкий в этом водовороте, где нужно выпускать когти и бороться за себя. Поначалу Намджуну стало его жалко. А сейчас?.. Чимину нужна помощь психиатра – или просто бережный толчок в спину, чтобы уложить все в этой переполненной мыслями голове на свои места. Чимину нужно немного – стать нор-маль-ным. Но он не хочет. Сам не хочет – потому и цепляется за Намджуна всеми конечностями отчаянно, как утопающий за соломинку. Намджун царапает стриженными ногтями по чиминовой шее и плечам, и красные полосы набухают и распухают, наливаясь кровью. Чимин всхлипывает и сжимается вокруг намджунового члена до боли. Его натертые веревкой руки уже слегка посинели от застоявшейся крови, но с губ Чимина не срывается ни слова просьбы. Он пытается уйти от разрывающего ощущения, когда его трахают с минимальным количеством смазки – лишь бы не порвать сразу. По щекам стекают соленые дорожки. Чимина невозможно любить. И не любить – тоже. Чимина нужно собрать и склеить, бережно водя пальцем по трещинам. Нужно. Но Намджун хочет резаться об осколки. Когда Чимин кончает, его высокий голос срывается на хрип. Боль, страх, адреналин – от этого всего Чимина вырубает практически сразу, и он повисает на руках, растекаясь по кровати, совершенно измученный. Впрочем, неудивительно. Эти моменты, когда он лежит почти в обмороке, беззащитный и жалкий, кажутся Намджуну особенно интимными. Он кончиками пальцев касается оставленных синяков и укусов, соскребает застывшие корочки воска и целует каждый ожог – нежно, как ни разу не делал, когда Чимин в сознании. На шее Чимина красуются следы от длинных намджуновых пальцев – Намджун целует и их, зализывая языком и ощущая слабое биение пульса под кожей. Очень хочется курить. Намджун развязывает Чимину руки и укрывает его одеялом, игнорируя факт, что из растраханого ануса на простынь вытекает его, намджуново, семя. Завтра Чимину наверняка будет плохо – помимо всего, от этих таблеток у него жесткий отходняк. Но Чимин не отказывается. Никогда. И кто из них большой дурак? Язычок пламени все еще танцует на фитиле свечи. Намджун задувает ее и на секунду залипает на тонкой струйке дыма. А свеча догорела почти до конца. Может, оно и к лучшему. Может, Намджун слишком много на себя берет, но повторять такие эксперименты Чимин в ближайшее время точно будет не готов. Может, лучше его вообще оставить одного? Как-то раз, будучи на грани между сознанием и обмороком, Чимин выдохнул ему на ухо «люблю». Намджун позорно испугался, сделав вид, что не расслышал, а Чимин об этом никогда не вспоминал. Но синяки на чиминовых бедрах, засосы на шее и разбитые в кровь губы вкупе с никотиновой и кокаиновой зависимостью – это никакая не любовь, это сущий пиздец, но по-другому он уже не может. Право выбора по-прежнему у Чимина, а он решительно намерен не останавливаться, пока не упадет на самое дно.

▼▼▼

Намджун яростно вдавливает педаль газа, прислушиваясь к визжанию шин и с ненавистью глядя на светофор. Словно какая-то тревога подстегивала его разгоняться выше позволенной скорости, пугая пешеходов, торопя домой. Хотя оснований, по сути, никаких: Чимин в кои-то веки выбрался на первую пару и солнечно улыбнулся, помахав Намджуну рукой. Искренне улыбнулся, по-настоящему, несмотря на залегающие синие тени под глазами и поднятый воротник рубашки. Дверь в квартиру Намджун закрывает очень тихо, и ступать старается на носочках, пока идет к единственному источнику света в коридоре – приоткрытой двери в ванную. Чимин лежит, будто отдыхает, уютно устроив голову на белом фаянсе. Расцвеченная красным вода плещется у его подбородка. Вода остывшая. Намджун вытаскивает парнишку, перехватывая подмышками. Рукава его рубашки окрашиваются по локоть в светло-розовый, и на груди остаются мерзкие пятна. Чимин тихонько дышит ему в плечо. Намджун укладывает его на кровать и разглядывает чиминову кисть с рваным разрезом поперек. Чимин отчаянно решил попробовать вкус смерти, но даже это у него толком не получилось. Из рассеченной кожи на покрывале собираются две красные лужицы. Зрелище, мягко, говоря, не для слабонервных, особенно учитывая узор из старых розоватых шрамов. На левой ладони красуется свежий круглый ожог, такой маленький и аккуратный, что нет никаких сомнений в его происхождении. Намджун отпускает чиминову руку, и та безвольно падает на кровать. Чиминовы ресницы дрожат, но в сознание он так и не приходит. Не мешало бы вызвать скорую, чтобы хотя бы успокоить пацана и накормить нужными в этом случае каплями-таблетками, но Намджун уходит на кухню. От греха подальше. Ненужных мыслей становится слишком много. Чимин приходит в себя через добрых минут пятнадцать – слабо приподнимается на локтях и тут же морщится, когда из подсохших порезов снова выплескивается кровь. Он оглядывается и вжимает голову в плечи, встретив потемневший взгляд Намджуна. – Ну привет. Голос Намджуна звенит яростью. И Чимин пугается, как никогда в жизни. Намджун прихлебывает из горла бутылки, даже не морщась. Зато чуть кривится Чимин, узнавая дешевую крепкую водку из магазина внизу. Значит, он провалялся в отключке так долго, что Намджун успел…? Додумать мысль Чимин не успевает – Намджун поднимается с кресла и становится над Чимином. – Вставай. У Чимина в голове туман, а картинка перед глазами периодически смазывается. Да и во всем теле жуткая слабость, но перечить он не осмеливается. Выпрямляется на кровати, подавив рвотный позыв при виде кровавых пятен на одеяле, и спускает ноги. Намджун толкает его в плечо, от чего Чимин едва не падает обратно. – Быстрее. Колени подгибаются; вымокшая одежда липнет к телу, а порезы болят и щиплют. Чимин с трудом переставляет дрожащие ноги; ему кажется, что просто принять вертикальное положение сейчас для него – уже подвиг. Перед тем, как забраться в горячую ванную с кухонным ножом в руке, Чимин прикончил намджунов коньяк, которого оставалось немало в бутылке. Парнишку трясет и морозит; в животе сводит судорогой. Намджун игнорирует – тащит Чимина через всю квартиру и чертыхается, когда тот падает посреди коридора. – Я не могу, – хнычет Чимин, закрывая лицо руками. Он уверен, что Намджун его ударит. Он не ошибается. Намджун присаживается рядом на корточки и дергает Чимина за волосы, приподнимая лицо парнишки до своего уровня. Чимин очень боится смотреть ему в глаза. – Пей, – Намджун приставляет Чимину к губам бутылку и толкает, едва ли не выбивая парню зубы. Чимин не хочет – он пытается увернуться, но Намджун зажимает ему нос и нагибает бутылку сильнее, вдавливая в мягкие губы. Выбора нет. Совсем нет. Чимин задыхается – и покорно расцепляет зубы. Горло обжигает и дерет – водка течет по пищеводу, жжет и выворачивает. Чимин кашляет, в глазах слезится, а в горле першит, а Намджун словно и не видит мучений парня. – Пей, блядь. Смерти он захотел, – Намджун все так же зажимает ему нос и отшвыривает бутылку, когда та становится пустой. Чимин заходится в жутком кашле и сползает по стене. Воняющая спиртом жидкость стекает по подбородку и груди, течет даже по рукам – мешаясь с алыми каплями, и от этого сильнее тошнит и кружится голова. Намджун дергает его за руку, силой ставя на ноги. Чимин пошатывается, цепляется за его плечи дрожащими пальцами, осознавая, как же жалко он сейчас выглядит. Но где-то в закоулках души он все еще не признается, что жалеет о том, что затеял. Подъезд встречает промозглой сыростью и темнотой. Чимин пытается заикнуться – куда? – но Намджун грубо заталкивает его в лифт и нажимает кнопку последнего этажа. Когда створки разъезжаются, Чимин почти с ужасом видит открытую дверь чердака и проклинает про себя чертовы многоэтажки. Намджун не произносит ни слова, пока помогает Чимину пройти сквозь захламленный чердак и, надавив плечом, вышибает хлипкую дверь на крышу, на которую никто, кроме ремонтников, никогда не выходит. Исцарапанное антеннами небо зияет кривым оскалом луны. С первых шагов на Чимина налетает ветер и едва не сбивает ослабевшего парнишку с ног. В кожу впивается тысяча ледяных иголочек, Чимин дрожит и цепляется за Намджуна. Тот все так же молча ведет его до самого края, туда, где парапет сломан и унылая пропасть с двором и стоянкой на дне разверзается у самих ног. На улице никого – только желтые пятна фонарей на асфальте. Намджун опирается на уцелевшую часть оградки и смотрит на Чимина; в темноте совершенно невозможно разобрать выражение его лица. Чимин ежится, поджимает босые ступни; кажется, он наступил на осколок стекла. Туман в голове потихоньку рассеивается. Намджун кивает головой. Чимин непонимающе хмурится. – Ты же так хотел. Давай, – Намджун кивает еще раз. У Чимина обрывается сердце и проваливается в озеро с гнилой водой под ребрами. Лучше бы Чимину было тогда вспороть кожу наверняка. Лучше бы Намджун его не находил. Лучше бы им вообще не встречаться, наверное. Чимин подходит к краю, оступается и ухватывается за толстую перекладину оградки. Сердце, кажется, разбивается в фарш, молотясь об ребра. Пульс отдается в ушах, да еще болят изрезанные руки – и все. Тотальное отсутствие всяких эмоций, выжженных секундным разочарованием. Если это то, что чувствуют люди перед смертью, то что ж, Чимин даже немного жалеет, что не додумался сделать этого раньше. Мир на секунду теряет фокус – дает знать о себе водка, отзываясь теплом во всем теле. Чимин покачивается, но удерживается на ногах. Прямо у его голых ступней шумит ветер. И никто ничему не удивится. Пьяный, со следами наркотиков в крови, одиноко живущий парнишка, у которого и друзей-то не было. Никто и не поинтересуется даже, что за музыку он слушал и по кому он так пил. Все просто как дважды два, и себя уже даже не жалко. А Намджуна? Чимин закрывает глаза; ему хочется раскинуть руки в стороны и закричать «смотри, я лечу!» Только ведь Намджуну все равно, верно? Он всего лишь хотел уцепиться за что-то в этом мире, стать хоть кому-то нужным, хоть чуточку. Чтоб его любили, в конце концов. Намджунова ладонь раскаленным воском обжигает ему между лопаток. Чимин смеется. Неужели он так сильно успел надоесть? Он хочет еще что-то сказать Намджуну. Этому злому уставшему Намджуну, который сидит рядом, который был с ним столько времени, который давал ему надежду хоть какую-то, заставлял чувствовать чуть больше – пусть и с оттенком в минус. Который его сюда привел. Который прижимает ему ладонь между лопаток. Чиминовы губы шевелятся, а темнота под ногами кажется вдруг невыразимо желанной. Если он не забрызгает весь асфальт своими мозгами, было бы здорово. Еще, наверное, стоило стать спиной – так бы он смог видеть небо… Горизонт подлетает вверх, а потом сходит с ума и переворачивается с ног на голову. Горловина майки больно врезается в горло, а ткань натягивается, но все-таки выдерживает, хоть и трещит. Долгую секунду Чимин осознает, что случилось. А потом его прорывает. Он громко и навзрыд ревет Намджуну в плечо, пока слезами не пропитывается его собственная майка. – Дурак, такой дурак, – шепчет Намджун, прижимая дрожащего паренька к себе.

▼▼▼

Успокоительное расходится по телу, словно волна онемения. Чимин лежит в кровати, прислушиваясь, как Намджун прощается с работниками скорой. Кажется, те были недовольны вызовом; Чимин слышал, как один из них шепотом сердито объяснял Намджуну, что у молодых людей такое случается, и в данном случае нет нужды беспокоиться – поперек режут вены не самоубийцы, а лишь те, кто хотят привлечь к себе внимание. Слава богу, у него не стали брать кровь на анализы. – Я бы порекомендовал вам обратиться к психиатру, – говорит другой доктор, пожилой уже мужчина. Намджун благодарит его и захлопывает дверь. – Засуньте свои рекомендации себе в жопу, – ворчит Намджун, укладываясь рядом с Чимином. Чимин смеется. За окном загорается рассвет.