Tres.

      — Хей, Тони, Франц, как это — трахаться со мной? — смотрю в потолок пустым взглядом. После секса не хочется ни думать, ни есть, ни пить, ни что-то делать. Хочется только лечь и сдохнуть, потому что секс — это больше, чем беговой марафон, больше, чем недельная голодовка, больше, чем удушающая лень, стянувшая ноги, руки и горло, как верёвка.       — Горячо, — весело отзывается Тони. Он горячий испанец, знаете, из тех, кто является ходячим секс-символом, заставляющим девушек на элитных морских побережьях течь, как сучек.       (Как жаль, девчонки, я первый успел доложить ему о том, как быстро у меня встаёт на него.)       Его кожа восхитительно загорелая и огрубевшая, отполированная солнцем, водой и сухим ветром, её хочется лизать, как шлюха, развратно и тягуче-медленно, царапать так яростно, чтобы проступил алый цвет царапин.       Когда ты настолько растворён в человеке и его красоте, что хочешь себе его всего, хочешь трахаться с ним, пить вино на зелёном холме, ходить вместе в супермаркет и носить его одежду, отчаянно ловя запах, тогда цвет его глаз отходит на второй план и просто зовётся дивным. В этом случае так же. Кажется, радужка у Тони зелёная, но я упорно вижу ещё чёртову кучу оттенков, когда кончаю под ним и для него.       — Франц, а что насчёт тебя? — поворачиваю голову к левой стороне кровати, где сейчас лежит, до абсурда изящно и соблазнительно изогнувшись, Франциск Бонфуа. Истинный француз, чтоб его, из тех, кто отлично разбирается в вине. Но ещё он ходит по нашей съёмной квартире неглиже и курит тонкие сигареты так невообразимо показушно и пафосно, что временами хочется стиснуть его шею и прижать к стене, впиваясь в губы диким поцелуем и получая в ответ довольный смешок.       Франциск из тех же людей, что и Тони: под их вездесущее очарование попадаешь мгновенно, просто отдаёшься им, не думая, желаешь подчиняться, переплетать пальцы рук по утрам, пошло шутить, заниматься сексом в общественных местах, хрипло смеясь от адреналина, въедающегося в кровь.       — Тебе не хватает выдержки и чувства меры, cher, — мурлычет-усмехается Франц и одной рукой тянет к себе, вынуждая перевернуться набок и прижаться спиной к его ровному гладкому животу. Я не сопротивляюсь, потому что его кожа дьявольски приятна на ощупь, идеальна, если начистоту. — Такой порывистый, страстный… Хлеще Тони временами, — хохочет, дьявол. У Франца смех напоминает звон гранёного стекла, у Тони, сейчас вторящего французу, — тёплый многогранный перелив гитарной мелодии. Они оба — самые лучшие олицетворения своих стран.       — Я могу и прекратить, — опасно щурюсь я, но Франц — личность (изредка) легкомысленная, потому он лишь улыбается мне в затылок, а затем несильно кусает за плечо.       Недовольно ворчу, скосив глаза на неясные полукружья отпечатка, и ругаю Франца за его любовь к чёртовым меткам, но меня прерывает Тони, приподнимая мой подбородок пальцами и легко целуя: достаточно нежно и головокружительно, чтобы заткнуть меня, но всё же недостаточно страстно, чтобы я начал возбуждаться. Хотя с этих двоих станется: губами доведут меня до оргазма на раз-два, заставляя выгибаться навстречу каждой ласке.       — Расслабься, cher, мне нравится твоя горячность, — улыбается Франц, поднимаясь с кровати и потягиваясь. Он выглядит невероятно грациозным, как балерон или гимнаст, со своим сплетением мышц, со своим потрясающим прогибом.       Иногда мне хочется остановить время и просто быть с этими двумя вечность, но потом осознаю, что мы бы быстро разбежались, такие молодые, глупые и влюблённые до безобразия.       Влюблённые пошло и трогательно, горячо и глубоко, влюблённые глупо и смешно, просто охуенно влюблённые.

***

      Вечером отправляемся втроём в супермаркет.       Я бреду меж стеллажей, Тони обнимает меня за талию, и мне кажется, что его рука оставит на моей коже ожог или татуировку — я не могу не ощущать дрожь каждый раз, когда он прикасается ко мне. Франц идёт где-то далеко впереди нас, ведь он главный кулинар в нашей компании. В его голове тысячи рецептов (и тысячи способов применения еды в нашем сексе, серьёзно), и я считаю это потрясающим.       На кассе Франциск задумчиво шепчет варианты нашего ужина, и я просто советую не заморачиваться, ведь мы с Тони не грёбаные ресторанные гурманы, и целую Франца. Кассирша косится на нас с неодобрением, мне хочется смеяться, пить виски и обнимать Тони и Франца — это всё, что мне нужно.       — Видели, как она на нас пялилась? — фыркаю на улице, сгружая пакеты в багажник.       — Забей, — весело говорит Тони, — наверняка этой бедной женщине завидно, что такой красавчик, как Франц, уже занят.       Мы говорим о какой-то ерунде всю дорогу до дома, планируем отпуск и много смеёмся. И, если честно, я не знаю, что может быть лучше этого.

***

      То, как Франц готовит, больше похоже на танец. Двигается плавно, кружится, что-то достаёт, режет, смешивает, с задумчивым видом пробует свою стряпню, поглядывает на часы, мечтательно улыбается… Кухня — это его лучший оплот. Мы с Тони стараемся не мешать ему, но иногда француз сам втягивает нас в это, и тогда всё заканчивается либо полным беспорядком, либо смехом до боли в животе, либо головокружительными поцелуями на столе или подоконнике.       Сегодня Франц сделал для нас спагетти с мясными шариками. Ну, знаете, как в «Леди и Бродяге»? Есть нормально у нас не получается, так как мы решаем попробовать есть так же, как и те собаки. Со стороны мы наверняка смотримся, как придурки, но нас это не волнует.        (Мы ведь влюблённые, нам можно, ага.)       Всё заканчивается поцелуем с Францем через стол и почти падением на тарелку с ужином. Но знаете… поцелуи с французом стоят того.       Мытьё посуды взваливают на меня, и я, потирая губкой тарелки, недовольно ворчу. Весь плюс моего плохого настроения в том, что рядом незамедлительно оказывается Тони. Он прижимается ко мне и, кажется, просит не злиться (если честно, я прослушал, потому что от одного тембра, глубокого, сильного, у меня подогнулись колени). Тони водит ладонями по животу, и я начинаю уже материться, потому что, блять, это запрещённый приём! Когда я говорю об этом испанцу, тот лишь насмешливо фыркает мне в шею.       Он невыносим, чёрт! Но так получилось, что я слишком влюблён в него и его недостатки.       Торопливо смываю с рук пену, вытираю их полотенцем и поворачиваюсь к испанцу. Я говорил, что у него охрененная улыбка? .. Мы, неуклюже переставляя ноги, добираемся до спальни и с громким хохотом падаем на кровать.       Франц и Тони захватывают меня в кольцо рук, зажимают между собой и беспорядочно целуют в шею, за ухом, под ключицами, в плечо, в висок, в губы… Тони задирает футболку, быстро и смазанно оглаживает живот и прикусывает сосок, пошло ухмыляясь. Франц тоже тянет футболку вверх, и оба любовника стягивают её с меня. Француз припадает губами к моей шее, лопаткам, и меня просто выгибает, прижимая теснее к Тони. Даже не смотря на них двоих, я точно знаю: улыбаются.       Чья-то ладонь (мне плевать, честно, чья, я люблю их обоих) пробегается по рёбрам, талии, оглаживает бедро и сжимает мою задницу. Дыхание срывается к чертям, когда Тони целует меня, а Франц прикусывает мочку уха, проникая ладонью под резинку шорт.       — Слушайте, у меня завтра тренировка с утра, — бормочу я, руками скользя по охренительному изгибу спины Тони; пальцы будто живут отдельной жизнью и нежно обводят каждый миллиметр его загорелой кожи, пахнущей солнечной мадридской пылью.       — Жаль, — выдыхают в унисон. Франциск — мне в ухо, Тони — в ключицы. Франц обводит влажным горячим языком кромку уха и целует чувствительное местечко за ним. В такие моменты мне хочется похерить мир с его пробками, дерьмовой погодой, тренировками, законами, работой, катаклизмами и несправедливостями и просто остаться здесь навечно. — В следующий раз не ускользнёшь, — усмехаются, зная, как я люблю доминирование над собой.       За полчаса кое-как остужаем пыл, по очереди ходим в душ, расстилаем кровать, путаясь в пододеяльнике и простыни, падаем на неё…       - Пока, Франц, пока, Тони, — по очереди целую их, — и только попробуйте выключить мне будильник, как тогда, черти! — не могу сдержать улыбки.       - Но ведь тебе понравилось, cher, — мурлычет Франц.       Ну как ему возразить?       - Спокойной ночи, черти, — повторяю я.       - Сладких снов, Гил!       Франц выключает свет, погружая комнату в сонную, приятно-усталую темноту.       Кто-то скажет, что любовь втроём — глупость, но лично мне — в самый раз. Это гораздо интереснее, это гораздо больше греет кровь, чем могло бы быть просто с девушкой или парнем. Любовь втроём — это когда у тебя страсти, любви, головокружительной нежности вдвое больше. И если кто-то назовёт это бредом, развратом и отвратительной вещью, я врежу ему, серьёзно.       Меня обнимают и греют сразу два человека, Франц тихо сопит мне в ухо, а Тони глубоко и спокойной дышит в миллиметрах от моего лица, и я не знаю, что может быть круче.