Златоглазка

      Опять на лицо опускается маска, вдох больше не пахнет горячей смолой. Все нахрен. Прорвемся, не дрейфь, златоглазка — зараза не липнет сквозь клеевый слой, а что пузырится и жжется на коже — так здесь “экология” сходит за мат... Так, противошок, обезболку попозже, держись за меня и не брось автомат. Прорвемся по крышам, закат через двадцать, не смей засыпать, ждем пятнадцать — и в путь, ты просто держись, я ж не требую драться, держись и старайся пока не уснуть.       ...Опять в интеркоме помехи и всхлипы, но к лучшему — паузу трачу на вдох, немеет язык — точно, губы разбиты, и кровь разъедает клубок проводов. Безгрешный же ежик, последняя в сумке, окончен привал, а на тварей — плевать. Пусть собственной слизью умоются, суки, не спрятались — вряд ли я в том виноват.       Подъем, златоглазка, держись-ка покрепче, не надо вдыхать эту желтую муть... А, черт, не цепляйся так сильно за плечи, я так тетиву не могу натянуть, да блинский же нахрен, ну что за подстава, откуда их столько на этот квадрат?       ...Сорвавшийся выдох и выстрел направо, на полочке гаснет мгновенный разряд, опять растянуться, — тебя бы не сбросить — вдохнуть на бегу и на выдох стрелять... Все слишком привычно: и выстрел на восемь, и кровью на маске привычное “блять”.       Держись, златоглазка, теперь уже скоро, ты слышишь, как тихо ублюдки рычат?       ...Вот черт, тетиву уплотнить бы под сорок, придурок, почти сдернул ушко с плеча, металл рукояти прогрелся от тока, перчатки спасают, но все ж горячо. Опять задыхаюсь, и ветер с востока — кислотный туман, как не вовремя, черт!       Ну что, златоглазка, немножко осталось, дыши-ка в рукав и накинь капюшон — нам все-таки нужно пройти по подвалу, потом на чердак, наложу тебе шов, а там разберемся, что делать-то будем, ну вот, добрались, выдыхай, все окей.       …Так, биоблокатор, забудь о простуде, сейчас уберем и ожог на руке. А ты ведь не знаешь, откуда он, правда, и серую жидкость узнаешь едва ль... Да, серая кровь — это дрянь и отрава. И мне, не поверишь, действительно жаль. Мне двадцать четыре. Осталось полгода. А маски хватает на восемь часов, ведь серая хрень не несет кислорода, приходится вот замещать это все. Нет, вслух — ни за что, тишина в интеркоме, дыхание рвется на сдавленный хрип...       Да ты раздевайся, будь, в общем, как дома, тут, знаешь, вполне безопасно внутри. Сейчас уберу дермопласт и повязку, зашью, но, возможно, останется шрам. Не нервничай ты, все путем, златоглазка, тебя ни за что я в обиду не дам. Вот спальник, захочешь — спать можно и нужно, вколю обезболку, чуть-чуть потерпи, проснешься — прогрею консервы на ужин, и — ты ведь со Свалки?.. — ну, значит, и спирт.       ...Вот, правильно, спи, заживет — не заметишь, здесь можно уснуть, никого не боясь. Сейчас так не могут и малые дети, а взрослые спят и вообще через раз. Хоть взрослыми кличут парнишек в шестнадцать, девчонки в пятнадцать стремятся родить... Так мало на то, чтобы жить и сражаться, и всем очевидно, что ждет впереди. Мне двадцать четыре, и это немало — сейчас так везет одному из восьми, и к лучшему, в общем — такая усталость, что лучше б подох умирающий мир.       Ты спишь, я сменяю на новую маску, дрожит под рукой и гудит тетива...       Мне двадцать четыре. И жаль, златоглазка, что я не способен тебя целовать.