Льдинки

С чего все началось? С нашей встречи? О, нет, задолго до нее. Ты ведь всегда был в тени, был самой тенью. Ты стал моей тенью. Я шел, вытирая об тебя ноги. Какое мне было дело до тебя? Что мне какой-то мальчишка, чьего имени я даже не знаю? Бросал презрительные взгляды, просто потому что привык заочно ненавидеть всех вокруг и в каждом видеть соперника. Даже в тебе, представляешь?! В тебе! А ты ведь не мог без меня, жил мной, был мной. Был ли? Наверно, пытался быть. Ты подошел ко мне, такой робкий, такой несмелый. Дитя. Невинное дитя. Я увидел только твои глаза, серые льдинки, и, даже не слушая, в привычной манере отшутился на твой странный вопрос. Сарказм и черный юмор всегда были мне надежной защитой. Лучше смеяться человеку в лицо, чем заискивать перед ним, пряча глаза. Ты сразу понял: быть равным или отступить. Но ты почему-то опустил глаза… Я редко встречал людей с такими красивыми глазами, но всегда знал, что это к добру. О таких людях у меня оставались самые теплые воспоминания. Серые льдинки, тающие весной, такие хрупкие. Каждый стремиться растоптать хотя бы парочку. Заставить лед смешаться в отвратительно хлюпающей черной землей. И тогда льдинки навсегда исчезают до новой весны. Я тоже хотел так сделать. Грубо взять тебя, растоптать. Ты должен был стать моим и только моим. Я знал, сделать это не сложно, мне бы не пришлось прикладывать много усилий. А на следующую весну я бы нашел нового. Помню, как истязал тебя, как мне это нравилось. Видел, как ты безмолвно спрашиваешь: «За что?» Видел, но делал вид, что не замечал. Тогда ты осмелел, начал сопротивляться своему тирану. Пытался быть со мной таким же, каков я порой бывал с тобой: грубым, равнодушным, непонимающим. Но эта роль тебе не подходила. Ты быстро уставал и вновь становился моей покорной игрушкой. А мне, знаешь ли, очень нравилось играть. Нравилось чувствовать себя важным. Нравилась власть, пусть даже над одним человеком. Я всего лишь делал то, что велел мне разум. Нет, не так. Душа. Черная, развратная. Ставил тебя, как сучку, царапал до кровавых полос кожу. Потом, чуть позже, вспоминая, не мог поверить, что это делал я. Нет-нет, кто-то другой. Это наверняка кадры из какого-то фильма. Я не мог такого делать. Я обнимал тебя нежно, со спины, как фарфоровую куклу, чуть касаясь кожи холодными длинными пальцами. Клал голову тебе на плечо, что-то тихо напевая, закрывал глаза в сладкой неге. Шептал на ухо путанные, совершенно детские признания. С наслаждением вдыхал твой запах, старался запомнить его, чтоб, когда ты уйдешь, твой призрачный воображаемый силуэт остывающим воздухом остался в моих объятьях. Ты говорил, что у самых добрых людей самые холодные руки, ведь они отдают тепло ближнему. Мне льстили твои слова, но…То ли ты был полным идиотом, то ли я не был человеком. Я забывал про праздники и годовщины. Я забывал о твоих болезнях и проблемах и ехидно спрашивал:"Как там на личном фронте?" Ты отмалчивался и уходил в другую комнату или пытался ответить шуткой на шутку, и я был рад, когда у тебя получалось. Я считал, что меняю тебя, делаю лучше, сильнее, закаляю характер, но не замечал, как медленно убиваю тебя. Ведь так легко не заметить. Только видел, что ты становишься другим, и не понимал плохо это или хорошо. Но сердце, каким бы черствым и бездушным оно ни было, почувствовало перемены. На ум приходили разные мысли. Ты хочешь быть как я? Не надо, это не так интересно и забавно, как кажется, хотя определенный кайф все равно ловишь. Хочешь заменить фарфоровую душу на чугунную, но оставить все как прежде? Не получится. И я почувствовал, что весна угасает. Обычно, она обрывалась неожиданно, резко, но сейчас ее уход растянулся на месяцы. Я почувствовал боль. Я не мог любить тебя, но и не мог отпустить. А ты, о, как я ненавидел тебя в эти моменты, улыбался, ярко, счастливо. Хотел забыть про причиненную боль или хотел, чтобы я забылся? Реже встречи, реже звонки. Я задыхался, впивался ногтями в ладони до кровавых лунок, чтобы заглушить крик, ходил по комнате часами, а может днями. Ложась в постель, мечтал согреться, чувствовал, как многотонный груз вины лег на грудь, а ребра сломались под его весом и пронзили сердце. К горлу подступала тошнота, глаза становились красными, но оставались сухими. Я царапал стену, драл обои, до крови закусывая губы. Мне тебя не хватало. Мне впервые так легко было сказать эти три слова, что ты вымаливал у меня первые три месяца. Я тебя люблю. Но были бы эти слова правдой тогда и сейчас? Ты все чаще и чаще начал намекать на возможный разрыв. Полушутя, полусерьезно. И тогда я не выдержал и сказал:"Если тебе хочется уйти, я приму твой выбор". И ты ушел. Он ушел. Ты остался в моей памяти. С тобой я говорю. Но знай. Я так и не принял твой выбор.