Don't go

Шинья любил Гурена. До бесконечности, до невозможности, до потери пульса, давно и совершенно бескорыстно. Он таскался за подполковником Ичиносе повсюду, как щенок, был рядом всегда – когда надо и не надо, лез в его дела, помогал с проблемами, постоянно вытаскивал его задницу из разных заварушек, не исключая грызню с семьей Хиираги. Гурен вечно ворчал, посылал его куда подальше, перебивал и велел заткнуться, молча принимал его признания, поцелуи, то, что он отдавал ему себя – так спокойно принимал, словно это было что-то, само собой разумеющееся. Но Шинья искренне верил, что он тоже любит. Даже если молчит, все равно любит. Это же Гурен. И только сейчас, растерянно глядя в совершенно чужие фиолетовые глаза, он впервые допустил мысль, что мог поторопиться с выводами. Шинья перехватил одну руку второй, сжимая в пальцах темную ткань. Слегка пошатнулся, словно подполковник всего парой слов выбил землю у него из-под ног и воздух – из легких. Сглотнул, хрипло выдохнул. – Так ты… переводишься? – Ага. Он сказал это так легко, будто Шинья спросил, позавтракал ли он сегодня. – И оставишь… меня здесь? Шинья словно задыхался. Брюнет отвел безучастный взгляд в сторону, спрятав ладони в карманы – будто демонстративно показывал, что ему наскучило, что он хочет обойтись без всего этого, хочет просто уйти. И он показывал это не какой-нибудь заносчивой породистой шавке Хиираги, а ему, Шинье. – Просто возьмешь и оставишь? Так легко? Меня, свою команду, свой отряд? Этот детский сад, который по пятам за тобой ходит? Ради какого-то повышения и перевода в другой корпус? Гурен, зачем? Нет, ему катастрофически не хватало воздуха. Ноги дрожали, колени подгибались, кончики пальцев будто онемели. Кровь отлила от лица, он готов был расплакаться прямо здесь, как девчонка – он прекрасно понимал, что выглядел просто неимоверно жалко. Но Гурена больше интересовала ближайшая стенка с облупившейся краской. С губ сорвался дрожащий шепот. – Скажи уже что-нибудь. Гурен закинул одну ладонь за шею, потирая ее и задумчиво глядя куда-то вверх, затем наклонил голову и прикрыл глаза, с досадой прищелкнув языком. Словно очередную девушку отшивал, ей-богу. Не смешно. Совсем не смешно. Шинья считал, что это была очень неудачная шутка. А затем брюнет повернулся к нему – с обычной нахальной ухмылкой и недобрым взглядом. – Ну типа того. Шинью словно переклинило. – Гурен, не надо. Он сделал единственный шаг вперед, и Гурен четко видел – оступился на ровном месте, чуть не упал, настолько неловко и нелепо, что становилось жутко. Ичиносе смотрел, спокойно и холодно, на черты его лица – вмиг изменившиеся до неузнаваемости, внезапно вытянувшиеся, словно чужие, на дрожащую нервную улыбку, на шокированные глаза, в которых читалось – не понял, не принял, не признал. Такого взгляда Гурен не видел даже на поле битвы, когда он истекал кровью после очередного благородного поступка, балансируя на грани жизни и смерти. Это было не отчаяние. Казалось, будто он только что собственными руками подписал младшему Хиираги смертный приговор. – Я буду нужным. Буду полезным. Больше не стану крутиться рядом и мешаться у тебя под ногами, раздражая тебя. Не буду лезть, куда не следует. Честно. Если у тебя снова проблемы с Хиираги, ты только скажи – мы все уладим, я разберусь. Обещаю. Это мелочи. Я всегда помогу. Ты же знаешь. Шинья давился словами, словно ему не хватало воздуха, словно он забывал дышать и говорил, говорил, говорил, пока не начинал мямлить. А затем делал новый вдох и начинал тараторить – быстро, четко, путаясь в словах, совершенно непонятно. Гурен отвел взгляд, пожал плечами и развернулся – просто уйти, если ему надоедало, было обычным делом. Шаг, и Гурен замер, глядя вперед. Он не двигался, ничего не говорил, не оборачивался. А за край рукава его формы едва цеплялись дрожащие пальцы. – Я люблю тебя. Из уст Шиньи это никогда не звучало так сдавленно, так отчаянно. Это был его последний аргумент. Гурен молчал. И Шинья, наконец, понял, что молчание – не знак согласия. Гурен сделал первый шаг, не прошло и пяти секунд. Красивым жестом высвободил запястье из пальцев блондина и направился дальше по коридору, помахав ладонью через плечо, ни разу не обернувшись. – Покеда. Шинья замер, рука так и застыла в неестественном положении. Перед глазами почему-то потемнело, удаляющийся силуэт слегка поплыл. Дыхание участилось. – Гурен… – голос пропал, удалось лишь прохрипеть что-то нечленораздельное. – Гурен! – Шинья рыкнул, прочищая горло, слишком резко – связки отозвались саднящей болью, но было не до того. – Гурен, стой! Не смей… Не смей уходить! Не смей оставлять меня здесь, чертов придурок! Шинья кричал ему вслед – надрывно, громко, звонко, так, что этот крик эхом отдавался от стен. Но походка брюнета оставалась все такой же – как всегда, небрежной, развязной, но твердой и уверенной. И, возможно, Шинье показалось – всего на миг, что тот дернулся и замер, услышав последний вскрик, сорвавшийся на последних звуках. – Подполковник Ичиносе! Фигура брюнета скрылась за дверью. Шинье повезло, что Гурен решил сообщить ему о своем отъезде во время всеобщего сбора – в этом время штаб пустовал, и этого разговора никто не слышал. Ну, почти никто. В глазах Курэто, наблюдавшего за этим из-за угла, читался шок. Секунда, две, генерал-лейтенант одернул себя и вышел из-за поворота, скрестив руки на груди и только открыв рот, чтобы окликнуть приемного брата, как послышалось тихое: – Гурен… Курэто замер, нахмурился, глядя на светловолосую макушку – когда дверь закрылась, Шинья вздрогнул, дернулся, поднял голову и начал звать Ичиносе – тихо, надломленно, потеряно. – Гурен… Гурен… – блондин медленно повернулся к нему, и Курэто чуть не отступил на шаг назад, наткнувшись на взгляд еще совсем недавно таких ярких и веселых голубых глаз – словно неживой, стеклянный, погасший. Шинья будто даже не узнал его. Сделал один неуверенный шаг к нему, затем второй и вновь начал оглядываться. Его голос даже страшно было слышать – казалось, взрослый парень сейчас просто расплачется посреди коридора, прямо перед старшим братом. – Гурен… Представьте себе котенка, которого только-только отняли от матери. Которому нет еще месяца, совсем кроху. Маленького, с белой шерсткой, пока еще облезлого. С несуразным хвостиком, испуганной и потерянной мордашкой, едва держащегося на дрожащих тонких разъезжающихся лапках. Мяучащего в полный голос, но голоса еще нет – есть лишь попытки мяукать, сипеть и тонко пищать, ища мать, но в голубых глазах уже читается осознание – она не придет, не пригреет, не приласкает. Теперь он – один. Представили? А теперь представьте Шинью, у которого отняли Гурена. Курэто сейчас видел перед собой именно это – хрупкое и совершенно беззащитное существо, настолько беспомощное, что старший Хиираги оказался в замешательстве – он не знал, что делать. Курэто никогда не причинял боль просто так – он издевался над вампирами, потому что те без колебаний издевались над людьми, он избивал до полусмерти своих подчиненных, потому что неповиновение наказуемо, он был жестоким, потому что такова война, а исходом этой войны он видел лишь истребление вампирской цивилизации. Он вполне мог сейчас дать этому приемному щенку Хиираги пощечину, хорошенько встряхнуть того за шкирку, рыкнуть так, что зазвенит в ушах – затем, чтобы привести его в чувство. Но он понимал, что это не поможет. – Гурен… Это выглядело настолько жалко, что даже он не мог поднять руку на собственного младшего брата. – Его здесь больше нет. Шинья замер и растерянно поднял на него взгляд, словно только что заметил его существование. И до него явно не доходило, что к чему. Вернее, сам Шинья категорически не хотел этого принимать. Упрямство, доходящее до идиотизма. И это так сильно бесило. – Он ушел. Подал заявление о переводе и ушел. Только что сказал тебе, развернулся и сбежал, поджав хвост, как и всегда. Ушел. Пойми уже. Красные глаза неотрывно смотрели на блондина сверху-вниз, тщетно пытаясь найти на его лице хоть малейшие признаки понимания, осознания и, в конце концов, принятия. Бесполезно. – Но Гурен… – Ты кричал. – Курэто прервал резко, холодно, безжалостно, и хотя он делал так всегда, сейчас это почему-то казалось лишним. – Ты кричал ему вслед, но он ушел. Бросил, оставил тебя здесь. Вникаешь? Он уже не вернется. Шинья смотрел на него, как на палача. Словно тот сейчас наденет мешок на его голову и занесет топор над шеей. Вроде и рад бы умолять остановиться, а вроде и бесполезно. Шаг, второй – медленно, словно поднимается к месту казни – и Шинья уткнулся лбом в грудь брюнета, опираясь о него ладонями и крепко сжимая пальцы, закусывая губу. Курэто опустил на него взгляд. Руки блондина дрожали. – Я должен был… – тихо начал тот, и старший Хиираги невольно прислушался. – Я должен был его остановить. Бежать за ним, обнять изо всех сил и не отпускать. Молить, просто слезно умолять остаться. Упасть на колени и обнять его ноги, но не пускать… Я ведь мог… Я должен был… – Глупый щенок, – Курэто стиснул зубы, скривил губы, повысил голос. – Ты не девчонка. Я тебя никогда не признаю. Но сейчас ты член семьи Хиираги и не смеешь позорить ее имя. У тебя остались твои честь, гордость и достоинство. И ты не должен переступать через них ради того, чтобы тебя лишний раз втоптали в грязь. Эй. Ты слышишь… Курэто замолк на полуслове, случайно коснувшись щеки младшего Хиираги и чувствуя, как по ней скатываются теплые капли. Почти осторожно скользнув ладонью дальше, брюнет приподнял его лицо, разглядывая дорожки слез на мокром лице. И замер. При Курэто никогда не плакали даже девушки. Он был растерян. Послышался тихий хрип, затем – всхлип. Чужие пальцы крепче сжали черную ткань, губы задрожали, светлые брови странно изогнулись, а по щекам синхронно скатились две теплые капли. Курэто поджал губы, бегло оглянулся, шикнул сквозь зубы и за ворот формы оттянул блондина от себя, разворачиваясь и потянув его за собой, не обращая внимания на то, что тот лишь спотыкается. Грубо втолкнул его в свой кабинет и запер дверь – не дай Бог, кто это увидит. Жалость – это слабость, еще слухи пойдут. А затем резко дернул младшего Хиираги за воротник формы, крепко прижимая к себе за талию одной рукой и почти бережно – за голову, второй, зажмурившись и чувствуя, как чужие пальцы цепляются за него, слушая тихий скулеж и подвывания, словно утешая побитую собаку. Но почему-то не испытывал отвращения. На следующий день Курэто делал вид, что ничего не случилось. И когда в дверях его кабинета показалась светловолосая макушка приемного Хиираги, даже не поднял взгляд от бумаг, сухо бросив: – Забудь, что было вчера. Ты мне не брат. Шинья склонил голову набок, а затем улыбнулся – неискренне, слабо и ломано. – Я знаю. Спасибо. С тех пор Шинья изменился. Это заметили все, не только Курэто. Всегда живые, яркие и веселые голубые глаза погасли, потемнели, по ним сложно было различить эмоции – смазанные, размытые, не отчетливые. Вечная улыбка исчезла с губ – осталось лишь ее подобие, жалкое, кривое, ломанное и ненастоящее. Шинья даже не старался делать вид, что все в порядке – все время ходил отстраненный, словно не от мира сего, думал о чем-то своем, и не трудно было догадаться, кто был предметом его размышлений. А Курэто за ним наблюдал. Проклинал внезапно проснувшийся глубоко внутри синдром «старшего брата» и наблюдал. Шинью нужно было постоянно «будить». Окликать, встряхивать, дергать, давать подзатыльник – что угодно, только бы вывести блондина из этого отстраненного состояния. Шинья словно засыпал – долго смотрел в одну точку, пока взгляд не стекленел, и в таком состоянии от него невозможно было добиться ни слова. И в последнее время его все чаще приводил в чувство Курэто. С того дня уже, наверное, месяца два прошло. За это время сильно похолодало – выпал снег, наступили небывалые морозы. Несмотря на приличное отопление, подчиненные ныкались по комнатам, кутаясь в свитера и не упуская возможности лишний раз погреть ладони о чашку горячего чая, а по коридору перемещались исключительно перебежками, стуча зубами и дрожа от холода. А этот идиот, конечно же, стоял на улице в одном распахнутом пальто. Курэто тихо проклинал этого щенка сквозь зубы, и слова словно замерзали в воздухе, едва сорвавшись с губ вместе с белыми облачками пара. Снег скрипел под ногами, изредка сменяясь хрустом тонкого льда. Старший Хиираги лишь глубже зарылся носом в красный шарф, нахохлившись, как воробушек, и спрятав ладони в карманы теплого плаща. Хиираги Шинья стоял посреди двора, глядя на голубое небо – в остекленевших глазах отражались отблески солнца, а с бледных губ срывались редкие облачка пара. Ангина или пневмония этому придурку обеспечена. А еще отмороженные конечности. Остановившись перед блондином, Курэто встряхнул завернувшийся капюшон, неспеша оправил его пальто и начал методично застегивать, пуговица за пуговицей – знал, что чтобы вернуть младшего Хиираги в реальность, требуется довольно много времени, и попусту терять его не видел смысла. И при этом говорил – негромко, хрипло, почти мягко, не глядя на безжизненное выражение лица. Он звал его по имени – неловко, даже робко, благо, никто не слышал – привычку звать приемного братишку его настоящим именем чаще одного раза в год он заметил за собой тоже относительно недавно. Чужое имя на языке звучало приятно, но слишком чуждо и непривычно. Курэто немного поколебался и размотал свой шарф, накидывая его на плечи Шиньи, подтягивая и мастерски укутывая заледеневшего парня по уши в теплую красную материю. Легким жестом взъерошил светлые волосы и тихо позвал. – Шинья. Взгляд голубых глаз медленно прояснился, и Шинья зажмурил один глаз от слепящих лучей солнца, вдыхая холодный воздух полной грудью и чувствуя, как по всему телу проходит волна дрожи. Застучал зубами и краем губ улыбнулся брюнету. – Привет, Куро. Чудесная погодка, да? Он не спрашивал, как он тут оказался, что делает, и тому подобное – прекрасно все знал, привык уже. Лишь обхватил себя руками и понял, что не чувствует ладоней. С губ сорвался неловкий смешок. Курэто прикрыл глаза и тихо вздохнул, словно нехотя, ухватив блондина за запястья и спрятав его оледеневшие ладони в карманы своего плаща, накрывая его руки своими – горячими и сухими. Шинья поднял на него взгляд, без улыбки, и тут же опустил, зарываясь носом в теплый шарф и чувствуя покалывание в пальцах. Но из того, что происходило с Шиньей, это было не самое проблемное. – Какого хрена?! Шинья приложился спиной о стену, тихо айкнув и зажмурившись, прижимая к груди перевязанную руку. Глаза старшего брата горели гневом. Курэто мог понять многое, но прощать халтуру на службе был не намерен. Чтоб его, этого идиота. – Что за поведение на поле боя? Мало того, что сам подставился вампиру, так еще и подвел весь отряд. Из-за тебя мы чуть не проиграли. Ты хоть понимаешь, что творишь? Мне плевать, что там у тебя в башке творится, пока ты носишь фамилию Хиираги, не смей позорить эту семью! Уяснил? Курэто был готов придушить этого щенка на месте, но Шинья, кажется, был бы только рад. Он был зол на него, как никогда. Шинья словно понимал это и молчал, опустив голову и глядя в пол. Правда, надежда на то, что до него дошло, умерла в тот момент, когда блондин поднял на него глаза – сухие, покрасневшие, с нездоровым лихорадочным блеском внутри. – Курэто, пошли меня на задание? Любое, куда угодно. Одного. Можно к аристократам. Я перебью их столько, сколько смогу. В грязь лицом не ударю, честное слово. Для тебя же люди, как разменные монеты, верно? Я не против. Я пойду вперед и расчищу тебе дорогу. Неплохо звучит, верно? Шинья говорил тихо, быстро, но вполне осознанно, то и дело облизывал пересохшие губы и часто дышал, глупо улыбался самому себе и блуждал взглядом по комнате. Курэто смотрел на него, как на помешанного. Потому что Шинья не был тем человеком, который просит послать его на смерть. Младший Хиираги еще продолжал что-то говорить – громче, резче, эмоциональнее, а в глазах появилось отчаяние. Курэто сделал шаг назад, Шинья – два вперед, сокращая расстояние между ними, потянулся к нему рукой, по глазам видно – готов был умолять, но не успел. Сильный удар в районе затылка, темнота перед глазами, и генерал-майор упал лицом в ковер у ног старшего Хиираги. Кто бы мог подумать, что человек, который умеет убивать с детства, который так легко управляется со своим демоном, который сносит все унижения от не родной семьи и, в общем-то, ни перед чем не остановится на пути к своей цели, сломается так легко. Нет, серьезно, такая глупость. Этим же днем Курэто написал письмо. Немногословное, сухое, немного грубое – как всегда, в своей манере. И единственное, чем он руководствовался, когда делал это, был принцип: «хуже уже не будет». Старший Хиираги еще долго смотрел вслед верному черному голубю, растворившемуся в лучах яркого алого заката. Вот только размышлять, правильно ли он поступил, было уже поздно. Через неделю после этого письма Гурен Ичиносе вернулся в штаб. Курэто настоял на том, чтобы Шинью, как минимум, неделю держали в постельном режиме, руководствуясь его плохим самочувствием. И когда дверь в палату младшего Хиираги открылась, тот даже не поднял головы, перехватив перевязанную руку второй и чуть сжимая пальцы. Легкие, уверенные шаги, скрип стула и до дрожи знакомый насмешливый голос: – Вижу, моя женушка приболела, а я даже не в курсе. Шинья как-то странно дернулся и сжал в пальцах одеяло, до дрожи. И медленно повернулся, словно не веря собственным ушам. На стуле перед ним сидел Гурен – с той же нахальной улыбкой, наглыми фиолетовыми глазами, растрепанными темными волосами, все в той же форме, только, может, пару значков прибавилось. Полковник все же. Шинья молчал. А что он мог сказать? Что он бросил его? Что кричал ему вслед, но он все равно ушел? Что он использовал его? Осуждать? Вновь просить остаться? Спрашивать, что это была за чертовщина? Но Шинье любое слово, которое, кажется, вот-вот готово сорваться с языка, казалось бессмысленным. Голубые глаза смотрели с немым вопросом: «Что ты здесь забыл?», но в них не было ни осуждения, ни укоризны, ни радости – в них не было ничего. Гурен понял, о чем писал ему Курэто. Для Шиньи Гурен умер – не физически, морально – но и сам Шинья умер вместе с ним. Вот идиот. Он, Гурен, неисправимый идиот. – Мне твой заботливый старший братец написал, что за чертовщина с тобой творится. – Гурен усмехнулся, когда голубые глаза удивленно расширились. – Да, сам в шоке. Думал, нашего старого доброго бойцовского пса Курэто заменил большой и мягкий плюшевый мишка, да встреча с ним по дороге сюда меня разубедила. Ичиносе приложил ладонь к щеке, и Шинья только сейчас заметил, что та покраснела и чуть опухла. Гурен криво усмехнулся. – Но я вернулся не потому, что он приказал. Он явно пытался раскрутить генерала-майора на разговор, но попытка вновь не удалась – взгляд голубых глаз был все таким же погасшим, Гурен бы даже сказал – уставшим, недоверчивым. Вздохнул, провел ладонью по волосам, отвел взгляд на серость за окном. – Ты, наверное, ждешь объяснений, извинений, каких-то банальных и сопливых фразочек, – Гурен сделал выразительную паузу, – но прости, это не ко мне. И вообще, в том, что я ушел, виноват ты. От этого заявления Шинья будто проснулся – в глазах что-то зажглось, заблестело, появилось одновременно такое количество эмоций, что увидеть что-то определенное было сложно – растерянность, возмущение, злость, испуг. Он крепко сжал пальцы в кулак и резко подался вперед, а с губ сорвалось короткое и отрывистое: – Что? – Ты сам виноват, – взгляд фиолетовых глаз был спокойным, уверенным и чуть снисходительным. – Нефиг вечно из кожи вон лезть защищать меня от всего и вся – что на поле боя, что на собрании Хиираги, все одно. Жертвуешь собой, не задумываясь, не просто прикрываешь меня – закрываешь собой в последний момент, а потом едва дышишь с такой идиотской лыбой на лице, словно только и мечтаешь, что умереть за меня. Сколько раз просил так не делать. Если я лезу на рожон, это не твоя вина, идиот. Гурен закрыл глаза, раздраженно выдохнул, скрестил руки на груди, откинувшись назад. Металлический стул тихо поскрипывал, раскачиваясь лишь на двух задних ножках. А затем брюнет посмотрел в сторону и словно нехотя протянул. – Ты бы очень скоро сдох такими темпами. Я решил, что так протянешь подольше. Просто не учел, что Хиираги, оказывается, так быстро привязываются, – и почти сквозь зубы добавил. – Я тоже должен извиниться. Шинья по-прежнему молчал, только растерянно смотрел на него, не понимая, к чему тот клонит. Гурен еще пару раз покачнулся и резко поставил стул на все четыре ножки, опираясь локтями о колени и с ухмылкой переводя взгляд на блондина. – И меня снова понизили. На то, чтобы в улыбку Шиньи вновь вернулась жизнь, ушло всего пару секунд. – С возвращением, подполковник Ичиносе.