Клубничная газировка

Нет. Мидорима не знал, как же он подписался на это после одного случая. Мидорима вообще не особо был, кажется, рад, что подписался на это. После того-самого-случая Мидорима вообще приказал себе никуда не ходить с этим чертовым болтливым идиотом. Но. НО. Вообще, сегодня был такой день, когда, в принципе, на все его обычные «нет» было одно большое, жирное «НО». День рождения Такао. И когда тот с ехидной улыбкой подобрался к Шинтаро с самого утра со своим обычным «Шин-ча-а-ан», последнему сразу стало понятно. От этого дня не стоит ожидать ничего хорошего. Или хотя бы предсказуемого. Или вообще ожидать. Как бы, ожидание вырезалось на корню с самого чертового утра. Сказав себе «смирись», Мидорима спросил у Такао о том, что же он хочет. С этого и начались все проблемы. *** - Шин-чан. Ну Шин-чан, ты же обещал… - Тараторил Такао, затягивая Мидориму к себе в примерочную. В узкую примерочную, где даже для одного места было мало. - Какого черта ты делаешь, придурок? – Деланно спокойным тоном поинтересовался Шинтаро, поправляя очки приевшимся давно движением. Упираться он не пытался, потому что знал. Знал, что на Такао впору вешать табличку «Сопротивление бесполезно совершенно, держитесь от меня подальше». Только вот Мидорима уже годика так с два был словно приклеенный к этому господину-сопротивление-мать-его-сдохло-при-приближении. - Ты же обещал. – Снова повторил Казунари, и, стянув рубашку через голову, потянулся к другой, открывая Мидориме в очередной раз все прелести подтянутого, спортивного тела баскетболиста. Легкие перекаты мышц на спине и плечах, и слегка влажная от духоты кожа. Спусти Шинтаро взгляд немного ниже, он бы увидел не только это. - Я и не отказываюсь от обещания. Но, прости, пожалуйста, каким же чертом поход за шмотками относится к тому, о чем ты просил? – Мечтающий о собственных похоронах, Мидорима снова пожалел о том, что повелся на это задорное «помоги мне с покупками». - Ты помогаешь мне с покупками. Что не так? – Усмехнулся Такао, смотря на отражение Мидоримы в зеркале. - Я думал, что это будут немного иные покупки. Для таких вещей тебе бы, наверное, больше подошел Кисэ, вот что, - хмуро выдал парень, едва не роняя на пол все вещи, которые взвалил в его руки Такао. - Хочешь, чтобы я позвонил Кисэ? – Такао замер, а затем развернулся в сторону Мидоримы, хитро сощурившись. - Я не это хотел сказать, - прошипел сквозь зубы Мидорима, одаривая Такао одним из своих взглядов-господи-пожалуйста-не-нужно-начинать-этот-разговор-или-хотя-бы-не-здесь. - Я, конечно, могу позвонить Кисэ… Но как я потом получу свой подарок от тебя, Шин-чан? – Мидорима опасливо покосился в сторону замолкшего Такао, который с интересом оглядывал этикетку одной из вещей. – Ты ведь еще не подарил мне подарок. Нет, он, конечно же, подготовил подарок. Такао все же был его лучшим другом, и все такое. Но о чем говорил в данный момент этот идиот, Мидорима себе и представить не мог. - Шин-чан… Шин-чан! – Когда лицо Такао внезапно оказалось перед самыми глазами парня, для чего первому пришлось встать на носочки, Мидорима выдохнул и отвел взгляд. - Ну что? – Вынырнув из мыслей об этом самом загадочном «подарке от Шин-чана», Шинтаро отложил вещи на пуфик в углу и вернул свое внимание шумному имениннику, - что такое? - Я голодный. Пошли, поедим, а потом вернемся. – Мидорима не понял, в какой из моментов юркий Такао хватает его за запястье, затем переплетает пальцы их ладоней и тянет в ближайшее место, где можно пообедать. А Мидорима тоже голоден. Вот только замечает Мидорима это пару секунд назад, когда гибкие пальцы сжимаются на запястье его руки. Когда Такао заливисто смеется. Когда Такао стоит в очереди, чтобы забрать свой незамысловатый заказ. Кажется, там есть что-то клубничное. *** Шинтаро молча поглощает кофе, а Такао, забавно выставив ноги в проходе, допивает какую-то-невероятно-вредную-газировку. И говорит. Говорит-говорит-говорит. О планах на вечер. О своем дне рождении. Об алкоголе и приглашении друзей на гулянку. А Шинтаро молчит, пьет кофе и думает о том, что у Такао, кажется, чертовски красивые лодыжки. А еще о том, что он чертовски не хочет видеть кого-то помимо Такао. И о том, что он, кажется, хочет Такао до звездочек перед глазами. И о том, что «господи, Мидорима Шинтаро, у тебя башня съехала, о чем ты вообще думаешь». - Шин-чан, ну почему ты такой скучный… - Лениво тянет Казунари, протягиваясь к тому через стол и стаскивая с него очки. - Отвали. Да. - А еще невероятно деликатный. – Не отодвигаясь от лица Шинтаро, Такао ухмыляется, надевая чужие очки. Его лоб слегка морщится. Губы растянуты в легкой улыбке, и, кажется, он только что прошелся по ним языком. Кожа на губах блестит, а сами губы гладкие, что странно для осени, которая за окном. Мидорима больше не может терпеть этого придурка. Или просто, терпеть. – Да ты просто джентльмен, а, Шин-чан. - А ты идиот. И иди к черту. Да. – Шинтаро косится на губы сидящего напротив Такао, и едва сдерживается. Хочется скрутить тонкую футболку где-то на вороте и пригвоздить этого кретина к себе. И попробовать, какого же вкуса будут эти чертовы гладкие губы. «Спорим, клубничного?», спрашивает сам у себя Мидорима, снова теряя нить разговора. - А ты пойдешь со мной? – Спрашивает Такао, снова облизывая эти-самые-губы. - Ты доел, или как? – Хмуро интересуется Мидорима, который пропустил вопрос и готов завалить этого идиота здесь, на узком, круглом столике кафетерия. Мидорима, который я-само-спокойствие-и-невозмутимость, готов завалить этого мистера-болтливого-и-надоедливого-Такао. И от осознания этого Мидориме порой хочется смеяться. Ржать. Кричать. Желательно в голос. Но он только смотрит на эти клубничные губы. - Или как, - смеется все же Такао, а не Мидорима, который понимает, что теперь от Такао пахнет клубникой и чем-то еще. Чем-то. *** Примерочная в уже другом бутике, такая же невероятно маленькая, узкая, и в ней тоже жутко душно. Или это просто Мидориме сейчас везде душно. И это «душно» давит на Мидориму топором, или молотом, или, может быть, кувалдой. Он все же позволяет себе снять куртку и повесить ее на крючок, пока Такао подбирает одежду. Все, что сейчас вообще может видеть и чувствовать Мидорима – Такао. Спина Такао. Поясница Такао. Руки Такао. Шея Такао. И эти дурацкие, узкие и аккуратные лодыжки, тоже Такао. И из Шинтаро просто вытекает, капля за каплей, здравый смысл. Из Шинтаро вытекает воздух, способность дышать, и сердце его, кажется, вот-вот разломает кости, и, может быть, выскочит наружу. А в примерочной, все еще пахнет клубникой. И Шинтаро хочется хохотать в голос. Собственно, потом Шинтаро внезапно смеется, а Такао недоверчиво косится на своего уже-давно-друга. О-ч-е-н-ь недоверчиво. Потому что, это же Шин-чан. Его Шин-чан. Его Шин-чан, который ничерта, вот просто так, не смеется. Который, в принципе, очень редко смеется. А у Шинтаро сносит башню, и он с хохотом вжимает побледневшего-черт-возьми-именинника в стенку узкой примерочной в каком-то богом забытом торговом центре. В каком-то богом забытом районе, богом забытого города. Потому что Такао забывает сейчас в-с-е. - Господи, как же ты, идиот, достал меня своими примерками, - остатки голоса затерялись где-то в густых, темных волосах, и вообще, Мидорима понял, что какое-то время назад он весь просто затерялся где-то в Такао. Зарывшись лицом в темную макушку, он сделал глубокий вдох. - Шин-чан… Что ты делаешь? – Задает совершенно бессмысленный вопрос Такао, стоя в одном нижнем белье, вжимаясь в стену и ощущая совершенно бешеное дыхание где-то на своем плече, и совершенно бесстыдный стояк где-то на бедре. - С днем рождения, придурок, - только и находит Мидорима в качестве ответа. Взгляд Такао не соответствует ожиданиям Мидоримы. Он напуганный, хотя не должен быть. Но этот звериный испуг лишь подбивает Шинтаро на необдуманные действия. Хотя, одновременно с этим Мидориме хочется говорить, кричать «хочу тебя, Такао, всего хочу, как ты и просил однажды, как ты говорил, вот же, посмотри да, посмотри, Такао», но он не кричит. Он вообще не произносит больше ни слова. Он вообще… Кажется, забыл, как это – говорить. И все, что ему доступно сейчас – язык тела. Вместо слов, Шинтаро касается этих, все-еще-клубничных губ. Вкус поцелуя оказывается мятно-сладким, и где-то между их языками Шинтаро чувствует комочек жвачки. Такао жмурится. Но не как насытившееся животное, а как перепуганный зверек, которого буквально прижали к стенке. Хотя это и не стенка вовсе. А зеркало. И Мидорима замечает это лишь сейчас. Когда он наконец-то попробовал этот вкус. И пробуя на вкус язык Такао, нёбо Такао, внутреннюю сторону губ, которая оказывается искусанной, Мидорима медленно, но верно тонет. - Ш-шин-чан… - Уже не так вопросительно произносит Такао, сильнее вжимаясь в зеркало. Такао очень хочется выть, царапать, биться. И ему немного радостно, но нельзя подать виду. А Мидорима оглядывает отражение его сведенных лопаток. Немного жадно, по-собственнически. - Умолкни, придурок. Мы в примерочной. – Вспомнив свой умопомрачительный /а главное громкий/ смех, Шинтаро хмыкает, думая, что уже поздно, но Такао послушно закрывает рот. Хотя в голове Мидоримы «Такао» и «послушно» никак не должны встречаться в этой жизни. Отступив на шаг, Мидорима словно глотает всего Такао разом. Его взгляд сейчас липкий, колючий, и Такао все еще продолжает делать растерянный вид. Он мнется, жмется, отводит взгляд… И невероятно хочет чего-то. - Развернись, - внезапно приказом выдает Мидорима, - лицом к зеркалу. Такао сейчас похож на послушного пса. На пса, которому приказали сидеть и ждать, пока с него снимут поводок. Повернувшись спиной к Шинтаро, он оглядывает того в зеркале и молчит. Только часто дышит, словно только что пробежал стометровку, или отыграл дружеский матч. А где-то в районе выступающих косточек ключиц затерялись капельки пота. Но Мидорима не чувствует этого запаха. Только клубника и «еще что-то», что-то невероятное. Руки сами движутся, обхватывая подтянутый, упругий зад. Сам же Шинтаро приникает к обнаженной спине и едва подавляет желание беспорядочно шарить руками по телу. Такао едва слышно выдыхает и со свистом втягивает воздух обратно. Грудная клетка вздымается вслед за этим вдохом, а ладонь Мидоримы, скользящая вверх по торсу, кажется Такао раскаленным железом. И он сам, словно веточка, подрагивает в этом пекле вслед за каждым движением. А Мидорима наблюдает. В зеркало. Как напрягаются мышцы торса, рук. Как поднимаются и опускаются плечи. Как Такао переминается с ноги на ногу, а член под бельем становится все заметнее и сейчас же он явственно просвечивается сквозь натянувшуюся ткань, и головка его выскальзывает из-под резинки трусов. У самого же Шинтаро эрекция до боли в висках упирается в ширинку, и расстегнуть бы, но кожа у Такао слишком приятная, и пальцы словно тонут где-то там в этой смуглой коже. Зато руки у Казунари свободные. - Расстегни мои брюки, - хрипло произносит он Такао на ухо, и прижимается пахом к почти обнаженным ягодицам. Голос медленно сдается и ломается под натиском возбуждения. Те самые ловкие пальцы, которые еще недавно хватали запястье Шинтаро, тянутся к пуговице, затем к замку. Не ограничившись этим, Такао наощупь забирается под белье, и мягко обнимает пальцами пылающий член. От одного этого легкого движения Мидорима готов кончить. Но нельзя, не время, не сейчас… - Как ты бесишь меня, раздражаешь дико, - хрипит Шинтаро, а руки, говоря об обратном, жадно проходятся по бедрам сминая и снимая остатки одежды. Руки Такао приспускают его джинсы, трусы, и Мидорима с тихим стоном скользит членом меж ягодиц. Взгляд Такао слишком не такой. Он неотрывно следит за Мидоримой в отражении зеркала примерочной. А руки за спиной разводят в стороны ягодицы. Когда член Шинтаро снова касается кожи, Такао вздрагивает и едва успевает словить свой же стон, закусывая изнутри губы. На языке явственно ощущается металлический привкус крови, который перемешивается с мятой и клубникой. Но он не может сглотнуть, во рту пересохло так, что тяжело дышать. А Мидорима все трется где-то за его спиной, и держит Такао крепкими, сильными руками. Где-то за примерочной слышатся шаги, разговоры, смех, а за закрытой дверью Такао Казунари больше не может сдерживаться. Он прижимается задницей к паху Шинтаро, ластится к его рукам с длинными и тонкими пальцами, и хочет умолять того, чтобы прекратил тянуть время. В зубах у него зажата футболка, которая уже намокла от слюны. А член, что трется о его сфинктер, сочится смазкой, и это кажется Такао невероятно правильным. «Ты больной кретин, Такао» - слышит он собственные мысли, а, возможно, мысли Мидоримы, но ему наплевать. Он хочет этого. Хочет, чтобы Мидорима хотел его. Хочет, чтобы Мидорима трахнул его наконец-то. Хочет. Хочет. Хочет. - Руки, - слышится ему как-то глухо, сквозь пелену, вату, одеяло, - руки. Заведи их за голову и обхвати меня за шею. Не говорить для Такао настоящая пытка. Ему хочется шептать что-то вроде «боже, Шин-чан, как хорошо», или же просто выдавать сквозь стоны одиночные «да» и «еще». Но он молчит, сильнее сжимает в зубах ткань футболки и, подняв руки, крепко обхватывает ими шею. Короткие волоски приятно покалывают влажную кожу на руках, а стояк Шинтаро наконец-то упирается в его анус. Такао расслаблен. Такао ждет этого слишком долго, чтобы усложнять задачу. Такао словно кот выгибается, принимая в себя член Мидоримы. Глаза его закатываются, ресницы слегка подрагивают, и он все же мычит, что едва слышится через ткань. Мидорима не торопится. Хотя торопиться стоило бы, в любой момент кто-то может попытаться войти. Кто-то может захотеть проверить, все ли там в порядке. Но им обоим наплевать. Поэтому, Мидорима не торопясь вбивается в послушное тело Такао, а Такао… А Такао, запрокинув голову, открывает Шинтаро вид на свою тонкую шею. Мидориме мало. Он хочет видеть все, он чувствует каждый мускул, каждый напрягающийся и расслабляющийся нерв этого тела. Но ему мало. Руки неосознанно тянутся к ногам Такао, и тот, чувствуя ладонь на внутренней стороне бедра, послушно приподнимает ногу. Когда Мидорима наконец-то подхватывает Такао на руки, влажная от слюны и пятен крови футболка падает на пол. Такао дышит часто, хрипло, как-то горячо и желанно. И Мидорима продолжает двигаться. - Посмотри… - Едва слышно шепчет он, - посмотри в зеркало. И Такао смотрит. Эта поза открывает полностью все. Вены на члене Мидоримы хорошо просвечиваются сквозь светлую кожу. Он напряжен и возбужден до предела, и лицо его до смешного серьезное. Взгляд из-под очков внимательный, но есть в нем что-то, чего не бывает обычно. Похоть, желание, страсть. Такао смотрит, как этот член двигается в нем, и как его собственное тело обхватывает возбужденную плоть со всех сторон. Его же собственный стояк при каждом движении размазывает выступающую смазку по животу и покачивается в такт каждому толчку. И с каждым новым толчком Такао хочется выгореть к чертям вместе с этой примерочной. Руки все еще обхватывают шею Мидоримы в качестве опоры, и он отчаянно цепляется за короткие, зеленые волосы, заставляя Мидориму тихо шипеть. И Мидориме нравится это. Наблюдать. Наблюдать за тем, как кольцо мышц плотно обхватывает его член, всасывает его глубже каждый раз, когда напрягается. Видеть, как поджимаются пальцы на покачивающихся ногах. Как по члену Такао стекает смазка, и порой капает на живот. Видно совершенно все. И Шинтаро захлебывается в ощущении того, что вот, «вот он, Такао Казунари, и сейчас он полностью мой». И каждое его движение приближает их двоих к разрядке. Такао уже спустил одну руку. Мидорима внимательно, с вожделением следит за тем, как он начинает дрочить. Такао не ищет темп, не подстраивает его под толчки. Он просто неторопливо скользит напряженными пальцами по головке. Оттягивает кожу, обхватывает ствол и ведет вниз, а затем снова вверх, и Мидорима кончается где-то на этом. Лицо Такао напряжено, футболка, сдерживающая до этого его стоны, валяется где-то под ногами и он едва-едва может молчать. Все его тело словно блестит, с уголка губ скатывается капелька слюны, потому что рот распахнут в немом возгласе, стоне. Голова снова запрокинута, и Такао слишком часто сглатывает, напрягая шею. Такао кончает в свою руку. Сжимается, не может, и все же выдыхает хриплый, но отчетливый стон. И Мидориму пробивает дрожь. Он заливает Такао изнутри. *** - А ты, оказывается, тот еще извращенец, Шин-чан, - бормочет Такао и, улыбаясь своей самой классной, для Мидоримы, улыбкой, проводит носком ступни по ноге сидящего напротив Шинтаро. - Это была не совсем моя идея, - Мидорима снова хмурится. - То есть? – Удивленно отзывается Такао. Он снова пьет свою дурацкую, клубничную газировку. И ему наплевать на взгляды продавцов-консультантов из того-самого-бутика. - Ты не умеешь пить, идиот… - Наконец-то выдает Шинтаро. Слишком громко для обычного ответа. - Я умею пить, Шин-чан. Это до тебя все слишком долго доходит. – Такао смеется, ему плевать на всех. Он тянется через стол и целует Мидориму. Тот не сопротивляется. Он снова чувствует клубнику, мяту и что-то еще. И сейчас, он все же понимает, что это и есть вкус Такао.