Люблю тебя, моя королева

            Повинуясь взмаху клинка, сухие листья взмывают в воздух, играя яркими, теплыми переливами в свете фонарей городского парка. Несколько тускло сверкающих осколков льда падают на землю, разбиваясь на множество еще более мелких крупиц. Спустя несколько мгновений громкий, похожий на вой сирены крик пустого устремляется в ночное небо, заставляя приютившихся на ветках ближайших деревьев птиц расправить крылья и отправиться на поиски более спокойного места. Крик стихает также неожиданно, как и появляется — и в городском парке вновь наступает успокаивающая тишина.             Она тихо вздыхает, убирая клинок в ножны, и поднимает голову. Взгляд темно-синих глаз скользит по местности, и в памяти всплывают картины недалекого прошлого. Совместные прогулки, частые ночные вылазки по приказам начальства и проведенные здесь выходные, когда ближе к вечеру так не хотелось идти домой. Все это когда-то было. И она все это помнит до мельчайших подробностей. Но только все чаще ей начинает казаться, что тогда на ее месте был совершенно иной человек.             Краем глаза она на краткое мгновение замечает яркий отблеск — словно мимолетная, теплая искра, наполняющая ее сердце надеждой. Она тут же поворачивает голову — и уже разочарованно наблюдает за тем, как пожелтевший листок падает на землю. В свете фонаря он кажется ей ярко-рыжим — таким, как его волосы. Таким, как то счастливо-радостное чувство при виде глупого и такого родного юнца. Его улыбка, его желание защищать, его непоколебимая воля — раньше все это наполняло ее сердце искренней и такой яркой, нерушимой надеждой. А сейчас, когда он лишился своей духовной силы и возможности видеть ее каждый день, ярко-рыжее чувство счастья обесцветилось и превратилось в угнетающую пустоту от недостатка так необходимого рядом тепла.             Она не думает, когда идет по знакомым улицам к его дому. Ей просто хочется увидеть его и удостовериться в том, что с ним, этим несдержанным и прямолинейным дураком, все в порядке. Глупая причина. В душе она сама смеется, что нашла для себя такой нелепый предлог навестить его. Куросаки Ичиго всегда был для нее последним человеком, за которого стоило бы волноваться. И это вовсе не любовь — она уверена. Просто симпатия, рожденная уже давно — еще в тот момент, когда он, ничего не смыслящий в духах и связанных с ними вещах, без колебаний принял ее силу ради защиты родных. Уже тогда в ее сердце теплилось безграничное уважение. Со временем оно разрасталось в более возвышенные чувства — благодарность, взаимное беспокойство, надежду на еще один проведенный вместе день. Но нет, не любовь. Просто симпатия, которая и сейчас заставляла ее пересекать улицы уже бегом и нестись к его дому сломя голову. И не от того, что она так хочет его увидеть — просто от того, что там, в Обществе Душ, ее прибытия уже ждут.             Перекресток, пешеходный переход, поворот. Еще несколько метров — и она у двери его дома. Тяжело дыша, она заносит руку для стука, однако в самый последний момент одумывается и отходит на шаг назад. Какой, к черту, стук в три часа ночи? Беззвучно смеется с самой себя, понимая, какой глупый поступок могла бы сейчас совершить. Поднимает голову и, недолго думая, легко поднимается в воздух, к окну. Открыть створки оного проще простого — она не раз проделывала это еще тогда, когда он был временным синигами. Ступает ногами на подоконник, а после бесшумно спрыгивает на пол, придерживая руками зампакто — и не от того, что он может выдать ее. Лишь от того, что сердце бешено колотиться, а схватиться для уверенности больше не за что.             Привыкающие к темноте глаза в скором времени позволяют рассмотреть комнату, в которой она не была вот уже больше года. Здесь ничего толком и не изменилось — тот же шкаф, в котором она ранее коротала ночи, тот же стол, за которым она писала ему свои смешные записки. И Кон спит недалеко. Вот только книг стало значительно больше — как-никак, а у него, Ичиго, все-таки последний год обучения в школе. Выпускные экзамены на носу — и вперед во взрослую жизнь.             На мгновение закрывая глаза, она поворачивает голову в сторону и видит в темноте его очертания. Спит, как и ожидалось. Рассмотреть его отсюда слишком трудно. Она делает шаг, второй — и уже стоит у изголовья кровати, рассматривая черты его лица. Мягкие, спокойные — сейчас и не скажешь, что этот подросток когда-то давно спас не только свой родной город, но и все Общество Душ. Она едва заметно улыбается, склоняясь к его лицу и легко, с долей ребячества дует ему на нос, замечая при этом, как на лице спящего Ичиго проскальзывает недовольство и раздражение, а сам он лишь повыше натягивает одеяло. Не проснулся. Слишком сильно утомился за прошедший день. И она, беззвучно смеясь с так и оставшегося прежним юнца, вновь выпрямляется и уже собирается покинуть комнату, как вдруг замечает спавшие на лицо подростка длинные рыжие пряди. Еще и челку опустил, как оказалось. Качая головой, она протягивает руку к его лицу, так осторожно и трепетно убирая мягкие волосы с его глаз. В какой-то момент она почувствовала, как подушечки ее пальцев едва ощутимо коснулись его кожи — теплой, по-настоящему согревающей даже от такого мельчайшего прикосновения.             И в то же время такой ледяной. Необъяснимый контраст. Пустота, поглощающая всю надежду и срывающая с ее лица счастливую улыбку. Заставляющая ее сердце замирать от смешанных воедино волнения и нетерпения, которые с каждым мимолетным мгновением закрадывались все глубже в ее душу и, казалось, могли уничтожить ее изнутри. Она испугалась — искренне, по-настоящему. Но не успела одернуть и руки, как эта пустота поглотила все окружающее пространство и ввергла ее в головокружительный водоворот наступающей темноты. Она закрыла глаза, вцепившись пальцами в рукоять своего зампакто. Она не чувствовала ни холода, ни тепла — абсолютно ничего, словно сейчас находилась в отделенном от всего мира месте. Рваный вздох, хватающие воздух пальцы — сейчас она боялась сделать малейший шаг, чтобы не оступиться.             И именно в этот момент она услышала позади себя тихие, но ровные и отдающие холодом шаги. Закрадывающийся в душу липкий страх заставил сердце девушки сжаться. Переступая через все чувства, свойственные каждому человеку, она медленно открывает глаза и оглядывается через плечо. Видит фигуру, так болезненно знакомую, но в то же время чужую. Внешность, одежда, очертания единственного в мире большого зампакто могут напомнить ей лишь об одном человеке. И она уже надеется увидеть ярко-рыжие волосы, что ранее давали ей безграничную надежду. Но слишком поздно замечает, что это не он. Походка отличается — она вальяжная, уверенная и явно наглая. А на лице — самодовольная ухмылка. Она поднимает голову и встречается с его взглядом — самоуверенным и насмешливым. Он словно беззвучно издевается, пусть пока не проронил ни слова. Но это уже заставляет ее насторожиться и уяснить для себя, что это — не Ичиго. Это то, чего действительно стоит бояться.             И она понимает, что его молчание уж точно не будет продолжаться вечно.             — Кого я вижу. Это же та самая малышка-синигами, которая когда-то подарила этому слабаку Ичиго его способности и сделала первый шаг к моему появлению.             Она и не понимает толком, о чем он говорит сейчас. Лишь открывает рот и собирается что-то сказать, однако лишь беззвучно шевелит губами, не в силах произнести ни единого жалкого слова. Он смеется — нагло и едко, так, чтобы кровь в ее жилах застыла от холода и пустоты его смеха.             — Я безмерно благодарен тебе за то, что ты появилась в его жизни.             Благодарен? Что за глупость. Рукия невольно распахивает глаза от удивления и судорожно глотает ртом воздух, чтобы не чувствовать себя тряпичной куклой пред его взором. Такая беспомощная, но в то же время такая сильная, сейчас она смогла побороть в себе малую толику страха и вернуть лицу прежнюю уверенность и серьезность.             — Ты о чем?             — А о том, что, не стань он синигами, меня бы вообще не было. Смекаешь?             Да, точно. Она только сейчас вспоминает, что он — это альтер-эго самого Ичиго. Форма пустого, который с самого становления Куросаки временным синигами скрывался в его душе и ждал подходящего момента для своего появления. Она не раз слышала рассказы и жалобы на то, что пустой в теле Ичиго позволяет себе слишком много. И что же сейчас? Стоять перед ним и чувствовать на себе его взгляд — это не то, чего ей так хотелось бы. Рядом с этим созданием страшно просто находиться. Но она слишком сильная для того, чтобы открыто показывать свой страх. Вновь скрывает — за маской хладнокровия, за серьезным взглядом и чуть нахмуренными бровями. А руку все еще держит на рукояти своего зампакто, в любой момент готовая обнажить клинок и отразить неожиданную атаку.             — Все равно. Показывай мне выход из этого места.             — Какая же ты скучная. Даже не задержишься?             — Не горю желанием. Показывай, а иначе...             — Иначе что?             Она замолкает, понимая, что ей нечего ему противопоставить. Она, пожалуй, слишком слаба для него — она никогда не была сильнее даже Ичиго, что уж говорить о пустом внутри него. Да и этот был гораздо опаснее — сумасшедший и безрассудный, он бы не стал церемониться и без лишних раздумий убил ее, не считаясь с желаниями своей светлой стороны.             — Неважно. Просто выпусти меня отсюда.             — Да, ты действительно скучная.             — Не думаю, что кто-то на моем месте был бы рад твоему обществу.             — Не надо так говорить. Я очень гостеприимный хозяин.             — Я отказываюсь от твоего предложения.             Она говорит слишком самоуверенно, повелительным тоном, что лишь распаляет в нем интерес и желание задержать ее в этом месте. Он знает — сейчас Ичиго не сможет защитить ее, потому что остался слабаком. Так просто упустил свою духовную силу и остался ни с чем. Даже помочь близкому человеку он сейчас не в состоянии. И от того он смеется — дико, неудержимо, вновь заставляя ее едва заметно вздрогнуть от чувства неприязни и глубокого, пронизывающего страха. Но ее лицо остается неизменным. И это спокойствие начинает его злить — как она может быть такой бесстрашной при виде его? Непорядок.             — И все же я не стану тебя выпускать отсюда. Знаешь, в этом месте гости — редкость. Тем более последний год. С тех пор, как этот слабак потерял свою силу, я оказался запертым здесь без возможности выбраться в свет и жить своей жизнью. Порой чувствую себя ничтожеством. Сижу тут как в клетке. Как животное.             Он тяжко вздыхает, опуская голову и на некоторое время замолкая. Она ждет. Ждет чего угодно — крика, новых слов, неожиданного нападения. Но вопреки всем своим ожиданиям вновь слышит холодный, ледяной смех, который заставляет ее отойти еще на один шаг назад. Он все смотрит на нее — пристально, не отводя взгляда. И кажется, будто в душу смотрит — будто видит ее страх и отчаяние, угасающий огонек надежды и безвольность, которая становится для нее настоящей клеткой.             — Ты боишься?             — Нет.             — Скажи правду.             — Нет.             — Почему ты врешь?             Неизбежно. Слишком сложно. Даже на словах ему так легко обойти ее на один крохотный шаг и заставить чувствовать себя загнанной в угол дичью. Она плотно сжимает губы, наблюдая за каждым его действием.             — Так скажи правду. Боишься?             — Зачем тебе это знать?             — Просто. Всегда хотел узнать, какова ты на самом деле, малышка-синигами.             — Не называй меня так. У меня есть имя.             — Ах да, точно. Я как-то запамятовал его. Сейчас, как же...             Он щелкает пальцами и поднимает взгляд вверх, словно пытаясь вытащить из памяти небольшие кадры воспоминаний о совершенно чужом ему человеке. Чертов актер. Однако вспоминает.             — Да, точно. Рукия. Ру-ки-я.             Тянет ее имя по слогам, словно играя.             И игра эта все больше похожа на кошки-мышки.             — Угадал.             — Говорил же, что помню.             — Подумаешь, имя запомнил. Это еще ничего не значит.             — Ты же просила называть тебя по имени, Ру-ки-я.             — Я ничего не просила. От тебя мне ничего не нужно.             — И даже выход?             Она готова рвать на себе волосы от досады. Так глупо проиграла ему, и вновь на словах. Он снова обошел ее на один шаг и заставил чувствовать себя жертвой, которую ждут неизбежные страдания. От этого чувства она заходится мелкой дрожью, что ухитряется успокоить лишь спустя несколько секунд. Слишком поздно. Уже заметил. Она видит его хищную ухмылку, замечает, как он закидывает свой зампакто на собственные плечи и медленно идет в ее сторону, с каждым шагом все сокращая разделяющее их расстояние. Ей страшно. По-настоящему. Но она не двигается с места — ни шагу в сторону не сделала. Вплоть до тех пор, пока он не оказался от нее на расстоянии вытянутой руки.             — Ты все-таки боишься.             — Неважно.             — Важно. Ты дрожишь. Тебе страшно. Чувствуешь отчаяние?             — Не смеши меня. Бояться такого, как ты? Я быстрее стану бояться маленькую мышь.             Она замечает, как на его лице проскальзывает едва заметная тень удивления. Ее отпор, ее смелый выпад дал свои плоды — он действительно почувствовал, что ее нельзя будет взять простым страхом. Слишком просто. Все-таки она не так слабохарактерна, как он думал ранее. Но от ее бессмысленной попытки он лишь смеется.             — Храбришься? Забавно. Жертве свойственно делать слабые попытки защититься. Но у кошки всегда заточены когти, а мышь слишком слаба, чтобы противиться ей.             Он в одно мгновение опускает зампакто к ее плечу. Даже сквозь ткань одежды она чувствует холод металла, ощущает его щекой и замирает, не осмеливаясь и шага сделать в сторону ради самозащиты. Но на лице все то же спокойствие. И не отходит только лишь от того, что знает — он не опустит меч. Не сможет.             — Я могу порубить тебя на мелкие кусочки.             — Не можешь.             — То есть?             — Ты не сможешь. Тебе это не принесет никакой выгоды, а убивать меня просто так слишком скучно. Разве нет?             Он хмурится, но в конечном счете отводит меч в сторону и опускает его к земле. Смотрит на нее свысока, но уже не видит в ней беззащитной и беспомощной девушки, коей она была всего несколько минут назад. Стала увереннее, чуточку заносчивее. И, вроде, даже понимать его начала. Или же это просто видимость? Скорее всего. Его еще никто не мог понять до этого момента.             — Считай это своей маленькой победой.             — Почту за честь. И все же. Может, покажешь мне выход из этого места?             Вновь возвращается к своему, что раздражает его еще больше. Он не желает отпускать ее, не хочет вновь оставаться в этом бескрайнем месте наедине с самим собой. Пустоты боится и он сам. А она для него сейчас как мелкий, но манящий к себе проблеск света в бесконечно темном туннеле — к нему хочется идти, его хочется видеть, его не хочется отпускать.             — Мой ответ остается прежним.             — Что? Хочешь оставить меня здесь навсегда?             — Ну, хотя бы на ближайшее время.             — Что в твоем понимании означает «ближайшее время»?             — Скажем, неделя.             Она чуть приоткрывает рот, собираясь высказать ему что-то достаточно грубое, однако в последний момент замолкает — она все еще слабее его, да и находится она в его мире. В мире, где он знает все, а она — ничего. Серьезное и такое шаткое положение. Она, вроде, и жива, но все равно находится на волоске от неминуемой гибели.             — До утра.             — День.             — Еще три часа.             — До полудня.             — Не дольше, чем час.             — Хорошо, до утра.             Еще одна маленькая победа с ее стороны. В душе она радуется тому, что сейчас уже не он — она обставила его на один маленький шаг и смогла сделать так, как будет выгодно лишь ей. Не ему. До утра она сможет выдержать — по крайней мере, она очень на это надеялась.             А он лишь смеется, предвкушая, насколько долгой будет эта ночь. Он уже знает все наперед — каждую минуту, каждое ее действие, каждый свой ответ. От сладостного ожидания он не может сдержаться и смеется еще громче, чем вызывает с ее стороны новый скрыто-удивленный взгляд и тихий, почти неслышный вздох. Забавная. Храбрится, несмотря на свою слабость перед ним, и старается быть верной собственной гордости, чтобы не поддаться слепому чувству первобытного человека к скорому побегу от опасности.             — Что же ты делала у него дома, раз он не может тебя видеть?             Слишком прямо, слишком неожиданно. Она рвано вздыхает, кусая губы и еще крепче вцепляясь пальцами в рукоять зампакто. Ей не хочется говорить о своей причине пребывания в доме Ичиго. Ему точно. Он не имеет и малейшего понятия о том, какой была жизнь его светлой стороны на самом деле.             — Неважно.             Говорит сбито, тихо и быстро, надеясь, что на этом он прекратит свои бессмысленные расспросы. Но его интерес лишь распаляется, когда он замечает ее скованность и нерешительность, когда видит опустившиеся хрупкие плечи и замечает, как белеют плотно сжатые губы.             — Понятно все.             — Ничего тебе не понятно.             — Я, конечно, не мастак в человеческих отношениях, но такое вижу сразу. Влюбилась, малышка-синигами.             Она энергично качает головой, словно пытаясь отогнать его слова и напрочь забыть о них. Невозможно. Это не может быть действительностью. Она сама знает, что относится к Ичиго достаточно тепло и искренне беспокоится за него, радуется его победам и верит, что когда-нибудь он вновь сможет видеть ее. Но не любит, нет. Она уверена.             — Не так ты все понял.             — А ведь он тоже.             Замирает, когда слышит его слова. Снова и снова прокручивает их в своей голове, не решаясь поверить этой открытой лжи и стараясь вернуть себе здравый смысл. Нет, Ичиго, которого она знает, не может любить ее. Слишком уж он... Слишком уж он Ичиго, чтобы так просто поддаться такому высокому чувству.             Она поднимает голову и едва слышно усмехается, качая головой.             — Врешь.             Он растягивает губы в ухмылке и наклоняется к ее лицу, всматриваясь в полные уверенности темно-синие глаза. Да, поняла. Действительно смогла понять его насмешки и отгородиться от них своей хрупкой, но крепкой стеной.             — Да, вру.             И он признает свое поражение, нисколько не разочаровываясь в этом. Лишь смеется.             И так по-хозяйски, нагло касается пальцами ее щеки, заставляя ее тело непроизвольно вздрогнуть. Ведет рукой вниз, к шее, и кладет свою руку на рукоять ее зампакто, касаясь ее собственной руки. Плавно, медленно, с некой осторожностью ослабляет хватку ее пальцев и заставляет ее опустить руку вниз, тогда как сам подходит на один единственный шаг ближе и ведет рукой к локтю, плечу, спускает ладонь на спину и задерживается на уровне лопаток. И все это без единого возражения с ее стороны. Ему нравится ее покорность, ее спокойствие — лишь сейчас ее бездействие пришлось ему по вкусу. Он спускает руку ниже, к талии, и неожиданно, с долей грубости притягивает ее к себе, заставляя охнуть и вызывая защитный рефлекс — руками она тут же упирается ему в грудь и старается отодвинуться от него как можно дальше, уйти от его рук и спрятать лицо. Не выходит. Слишком велика разница их физических сил.             — Пусти.             — Зачем же? Тебе нравится.             — Совсем нет. Я не давала своего согласия.             — Ты не сопротивлялась.             — Знала бы — убила бы сразу.             Она отталкивает его хрупкими женственными руками, когда чувствует, как его рука скользнула ниже поясницы. Ей становится по-настоящему страшно — не от того, что он может лишить ее жизни. Но потерять честь еще страшнее. И лишь тогда, когда она чувствует на своей шее его губы и холодное, заставляющее мурашки бегать по телу, дыхание, она понимает — этот раунд ей не дано выиграть.             И лишь за мгновение до того, как безропотно сдаться ему, слышит тихий, леденящий шепот у самого уха, который заставляет ее чувствовать настоящее отчаяние.             — Люблю тебя, моя королева.