Страсти по гулю

      Жизнь Норы с завидной частотой делала кульбиты, начиная от сброшенной на Массачусетс ядерной бомбы и заканчивая двухсотлетним криосном в Убежище 111. Реальность после радиоактивной катастрофы встретила женщину крепким ударом в лицо. Она осталась совсем одна, с рваными кусками воспоминаний о убитом муже и похищенном сыне. И вокруг не осталось ничего, кроме руин привычного комфортного мира.       Норе приходилось учиться жить заново, Пустошь не прощала ошибок или замешательства. Стоит тебе остановиться, и она сожрет тебя, отрыгнув в лучшем случае парочку костей. После заварушки в Конкорде Нору ещё неделю мучили кошмары, и хотелось содрать с себя кожу, только бы вывести мерзкий запах крови. В Сэнкчуари женщина свыкалась с тем, как всё изменилось. Там же она первым попавшимся ножом обрезала волосы, оставив короткую челку с одной стороны и выбрив висок с другой. Теперь в зеркале на неё смотрел другой человек. Она по-прежнему осталась невысокой, с широкими бедрами и средним размером груди, слегка округлым животом. Только в карих глазах поселились тоска и холод, а рыжие волосы топорщились во все стороны. Мягкие губы были искусаны в кровь и вечно поджаты. Нора знала, что для выживания в новом мире, ей нужно многому научиться, и она была готова. Готова, как никогда.

***

      Единственное, чем жила женщина, были поиски сына. Во всяком случае так было до того момента, когда она в скитаниях впервые забрела в Добрососедство. Что Нора слышала об этом городишке? Ничего такого, только то, что там живут все отбросы общества и прочие уродцы. Но на поверку почти всё оказалось враками. Там она впервые встретила саркастичного гуля-наркомана в революционном наряде и черной потрепанной треуголке, мэра Джона Хэнкока. Он стал верным другом и опорой, единственным, кто видел её за маской грубоватых шуток.       Нора вернулась из Института бледнее смерти. Джон застал её в своей комнате, в Старом Капитолии. От неё изрядно несло виски и бурбоном, слегка замедленные движения и расширенные зрачки свидетельствовали о том, что женщина приложилась к винту. — Эй, малышка, что за повод и почему я не приглашен? — Хэнкок старался быть как можно непринужденней, развалившись возле Норы на старом диване. Её всегда веселило такое отношение к окружающему миру. — Шон… это он заправляет в Институте. И из Убежища я выбралась спустя 60 лет, а не 10. Мой сын — умирающий старик, который разморозил меня ради интересного эксперимента! — женщина сорвалась на крик и недопитая бутылка виски полетела в стену, оставив там мокрое пятно и кучу осколков. — Нора, я… — Заткнись. Просто помолчи, — женщина уткнулась лбом ему в плечо, сжимая в кулаке его рубаху. А Джон, неожиданно для себя, стушевался, неуверенно поглаживая напарницу по спине и топорщащимся волосам, которые слегка шевелились и щекотали щеку при каждом выдохе. Он не знал, сколько они так просидели и уже начинал засыпать, когда холодные пальцы скользнули под рубашку, поглаживая грудь и ключицу. — Ты что такое делаешь? — Тебе не нравится, Джон? — женщина облизнула потрескавшиеся губы, заглядывая в его потемневшие глаза. — Ты напилась и до сих пор под ментатами. Пожалеешь ведь потом, — он старался скрыть за нахальной улыбкой беспокойство. Как знать, что выйдет в итоге, после того, как женщина протрезвеет. А рука сама заскользила по спине вниз. — О, Хэнкок, если ты сейчас же не перестанешь строить из себя девственницу, я суну эту треуголку тебе в зад и потом изнасилую! — Нора яростно сверкнула карими глазами, подтягиваясь и усаживаясь мужчине на колени. — Если не часть с треуголкой, я бы продолжил играть в скромного гуля.       В ответ Нора хохотнула, расстегивая костюм Хэнкока и ерзая на его коленях. Ей так давно хотелось чувствовать его прикосновение, чтобы кожа к коже. Она напоминала старый шрам, без шероховатостей, только с впадинками. Тонкие пальцы Джона стащили с неё майку и прошлись по округлой груди с затвердевшими сосками. Ментаты обострили все ощущения, и Нора с тихим стоном удовольствия прогнула спину. Возня с одежкой продолжалась недолго и женщина уже упирается руками в спинку дивана, кусая губы в предвкушении. Хэнкок вошел резко и грубо, похабно шлепнув Нору по заднице. Каждое движение вырывало из груди полустон-полукрик, а руки гуля скользили по спине, талии, нежно поглаживали грудь. Губы целовали каждый позвонок, до самой шеи. От такого контраста нежных прикосновений и грубых толчков внутри, Нора царапала обивку, её стоны переходили в крик с нотами беззаботного смеха. Джон двинулся особенно резко и глубоко, от чего женщину пробила крупная дрожь, мышцы влагалища судорожно сжимались, и она обессилено рухнула на диван, а сверху, так же тяжело дыша и сверкая зрачками, опустился Хэнкок.       Они заснули на старом диване под шум бьющего в окна дождя, накрывшись красным плащом мэра Добрососедства. Впервые за долгое время Нора не видела кошмаров, мирно посапывая на худощавой груди гуля, чувствуя его руку на своем бедре. Небо на следующий день было необычайно ясным, таким, каким ни Нора, ни Хэнкок его не видели. Собравшись, они двинулись к старой церкви на севере, где их уже ждал очередной план лидера «Подземки». И Пустошь… Пустошь больше не казалась Норе, проспавшей больше 200 лет, такой ужасной, как когда-то. Ведь, в конце концов, у неё есть тот, кто подставит плечо, напьется при необходимости и, конечно же, похимичит за компанию. Прошлая Нора погибла давным-давно, вместе со своим мужем и потерянным сыном. Теперешнюю же вполне удовлетворяло всё, что она имеет сейчас. Женщина улыбнулась чистому небу, провела пальцами по выбритому виску и двинулась с Джоном навстречу меняющемуся миру.