Нечётный четверг

За последние полгода Слава уже и отвык, каково это — возвращаться усталым с работы. Все это время он ходил лишь на короткие подработки, потому что Матвей боялся, что от каждодневной рутины его состояние ухудшится. Слава и сам этого боялся и чувствовал, насколько сейчас ему было легче. Замечал, что даже дела по дому стали делаться проще. Как будто раньше ему трудно было взяться за посуду не только из-за усталости, но из-за фонового стресса: его мозг, истощенный после работы, подкидывал ему всевозможные причины для избегания домашних обязанностей. Глядя на гору посуды, Слава, словно в интерфейсе компьютерной игры, видел маленькие занудные шажочки: помыть руки, поставить тарелки в раковину, залить их водой, наполнить стаканы, сунуть в них вилки, чтобы отмокли, начать с тарелок, ставить их на полотенце, не забыть про сковородку, помыть руки… Прокручивая это в голове, мужчина только больше уставал и до последнего откладывал дело: скроллил ленту в телефоне и лениво поругивал себя. А в последнее время он справлялся с этим спокойно. Думал о чем-то своем и даже не замечал, как вся посуда оказывалась чистой на полотенчике. Его психотерапевт сказал, что симптомы расстройств острее проявляются на фоне стресса и истощения. Славе так понравилась эта беззаботная жизнь, что он даже какое-то время игнорировал усталость Матвея. Говорил себе: «Ну он же правда сам хочет обо мне заботиться… Ну он же действительно зарабатывает больше меня… Ну он же не станет работать меньше, если я начну работать больше… Ну он же сам говорил, что я ему по вечерам нужнее дома…» Это оказалось очень удобным. Но на прошлой неделе, когда мужчина нашел Матвея плачущим в шкафу, он понял, что в этом была и его вина. Три дня назад парень уехал в командировку, а Мстислав согласился на полную рабочую неделю. Он уже отвык от такого и, день напролет печатая, фальцуя и брошюруя в типографии, мечтал лишь об одном: запустить вечером Доту и не вылезать из нее, пока глаза не начнут слипаться. То же чувство у него было и сегодня. Открыв морозилку, он выудил оттуда замороженную покупную лазанью и отправил в микроволновку. Заглянув в сам холодильник в поисках кетчупа, мужчина вдруг виновато поморщился: кабачок на нижней полке доживал свои последние дни… Матвей перед отъездом порывался его приготовить: «Блин, мама передала кабачок… Надо с ним что-то сделать…» Он, и без того измотанный, говорил это с таким нежеланием, что Слава даже предложил: «О нет! Ну только не мучайся на ночь глядя, еще и перед поездкой… О, я придумал! Давай мы его лучше мне в жопу засунем!» Матвей посмеялся, но все же, устало выдохнув, поднялся, и тогда Слава пообещал, что сам обязательно приготовит его на неделе, чтобы он не пропал… Но вот прошло уже три дня, кабачок начал пропадать, а сам Слава каждый день смотрел на него с болью и уговаривал себя теперь уже не готовить его, а хотя бы выбросить… Пока Слава ужинал, позвонил Матвей. Мужчина удивился, когда вместо ютубовского политического видео на его экране высветилась аватарка партнера. Они уже проговорили полчаса, когда он шел с работы… Вообще, Славе на удивление легко давалось одиночество. Вот уже год не было такого, чтобы они проводили неделю порознь. Но по ночам Слава спал плохо: много ворочался и замерзал, утыкался носом в подушку Матвея, стараясь надышаться его запахом. — Алё? — мужчина поднес телефон к уху. — Ну чиво, уже соскучился? — он тут же замолчал, вслушиваясь в неровное дыхание парня. — Что случилось? — Слава, пожалуйста, мне нужно, чтобы ты сейчас приехал ко мне домой… к моему папе… Мужчина сглотнул и отложил вилку. — Так? — Я не знаю… Там. Я позвонил Косте, у него есть ключи, но можешь ты приехать вместе с ним. Я… пожалуйста, Слав, — у Матвея был такой растерянный голос, что мужчине захотелось прижать его к себе. — Да, конечно, что такое?! — М-м… Сосед звонил, он сказал, что мы их топим… И что папа им открыл, и он был пьяный… И там трубу прорвало. А потом они вернулись с сантехником… И он им больше не открывает, хотя с улицы видно, что свет горит и… Я не могу ему дозвониться… Не знаю, что с ним случилось… Может, ему плохо или… Не знаю! Пожалуйста, я не хочу отправлять туда Костю одного. — Да, Матвей, успокойся, я еду. Все, давай, — Слава пошел надевать штаны. — Ты только не нервничай так, ладно? Все с ним будет нормально. Может, он уснул, раз пьяный? — Но они так сильно звонят… Я-я… не понимаю. — Не накручивай раньше времени, Матвей. Я позвоню тебе, как приеду, ладно? — Спасибо! Из такси Слава написал Косте, и они пересеклись прямо у подъезда. Вид у парня был нервный. Он приехал с работы. Мужчина похлопал его по плечу, и они нырнули в подъезд. Перед тем как начать открывать дверь, Слава выжал звонок и прислушался — ни шороха. Тогда он кивнул Косте, и тот стал вращать ключ, но, когда дверь открылась, мужчина, сглотнув, придержал юношу за плечо и пошел первым. Везде горел свет, и было тихо. Двигаясь по коридору, Слава заглянул сначала в комнату братьев — пусто, потом в следующую дверь слева — пусто. Ванная была приоткрыта. Глянув в щелку, он напрягся. Костя заметил изменение в его лице и, испуганный, быстро посмотрел туда же. — Погоди… — севшим голосом проговорил мужчина, пытаясь отстранить парня рукой, но не успел — он увидел. Но увидел только мельком — отец лежал на полу ванной и не двигался. Они оба застыли секунд на десять. Затем Костя тихо спросил: — Он мертвый? Слава ничего не ответил, пытаясь собраться. — Папа! Он умер?! — юноша затеребил его за рукав куртки и мелко задрожал. — Кость… П-погоди… — мужчина медленно повернул к нему растерянное лицо — парень смотрел сквозь него. — Кость?.. — Слава тронул его за плечо, но тот, продолжая дрожать, как от озноба, только немо пошевелил губами. Сделав глубокий вдох, мужчина наклонился к нему и заглянул в стеклянные глаза. — Постой секундочку здесь, ладно? Кажется, парень пытался кивнуть, но все мышцы свело и у него не получилось. Мстислав медленно приоткрыл дверь ванной и, зайдя, присел на корточки. Задерживая дыхание, он протянул дрожащую руку к мужчине. Прежде чем тронуть его шею, Слава даже зажмурился: слишком боялся, что запомнит это прикосновение на всю жизнь. Морально он уже приготовился к тому, что кожа окажется холодной. Но она оказалась теплой. Увереннее прижав руку, мужчина попытался найти сонную артерию, чтобы нащупать пульс, но не разобрался, как это сделать, и просто похлопал его по лицу — тот поморщился. Тогда он увереннее затормошил его, но мужчина только опять напряг брови. Облегченно вздохнув, Слава поднялся и, не оборачиваясь, объяснил: — Да он просто пьяный вдрызг. Вон ударился, наверно, о бортик, пока падал. Нормально все. А чего у вас течет-то? — мужчина хмуро глянул на открытую дверцу над унитазом, там были трубы. — А, течь. По стояку просто… Ну там три капли, че там. И чего они кричали: «Топите!». На это можно и завтра заплатку поставить. Щас я намотаю чего-нибудь… Мстислав собирался было поискать какую-то тряпку, но, обернувшись, встретился глазами с Костей и даже вздрогнул — бледный, он неотрывно смотрел на отца. — Ну… — выйдя из ванной, мужчина взял юношу за плечи и заставил отступить на пару шагов назад, чтобы он больше не мог видеть его. — Все-все, успокойся. Живой он, — Слава прижал его к себе, и парень тихо заплакал, утыкаясь лицом ему в грудь. Обессиленно гладя юношу по спине, мужчина написал Матвею: «Все норм. Позже наберу». — Ну Кость, ты чего? Испугался?.. Юноша не отвечал, и Слава, нервно пожевал губы, не зная, за что ему взяться: отпаивать парня валерьянкой, оттаскивать отца в комнату или разбираться с течью в трубе? Решил, что Костя ему дороже, и, чуть отстранившись, заглянул парню в глаза: — Ну чего такое? Он будет в порядке, ты что. Протрезвеет и проснется. Ну, может, голова у него поболит потом. Ну, будет знать… Ну чего ты? Хочешь я тебя в твою комнату отведу? Костя только замотал головой, поджимая губы, по обеим щекам слабо бежали слезы. Мужчина тяжело вздохнул, решил, что юноша вряд ли успокоится, когда вокруг столько триггеров: отец без сознания, еще и квартира, в которой его всю жизнь били. — Слушай, а он сейчас дома у тебя? — вдруг спросил Слава, но Костя никак не отреагировал. Тогда Мстислав юркнул к нему в карман, выудил ключи, телефон и позвонил его соседу по квартире. — Смотри, я тебя сейчас посажу в такси, и он тебя встретит, — заглядывая в его застывшие глаза, с расстановкой проговорил Слава. — Никуда не ходи. Поезжай домой. Посиди там с ним. Успокойся. Все будет нормально, ладно? Позвони, если что. Я напишу, попозже… Как приду тоже в себя. Ты слышишь меня? Костя даже не кивнул, и Слава повел его вниз. Они спускались медленно — юноша еле перебирал ногами. Проводив машину глазами, мужчина смахнул пот со лба — даже и не заметил, когда вспотел, — и побежал по лестнице обратно, на четвертый этаж. Открывая дверь квартиры, заметил дрожь в ногах и удивился. Повесив куртку на крючок, Мстислав разулся и, стоя в прихожей, опять прислушался: слышался только треск старого холодильника. С Костей мужчина словно был пободрее, а сейчас напрягся и медленно прошел до ванной. Отец лежал в том же положении. Привалившись плечом к косяку двери, Слава покусал губы, разглядывая его покрасневшее лицо. «Интересно… Было бы проще, если бы он правда был мертвый?» Зазвонил телефон, и Мстислав даже дернулся, ответил Матвею и объяснил ситуацию. Тот сказал, что мама уже едет и будет через час и попросил побыть с отцом до этого времени. Устало выдохнув, мужчина согласился. Ухватив отца под руки, Слава поволок его в комнату и с трудом уложил на аккуратно застеленный двуспальный диван. Разогнувшись, он попытался отдышаться и оглядел комнату: вокруг все было старое советское, но в идеальном состоянии: ни пыли, ни хлама. В ванной он быстро обмотал трубу тряпками, чтобы вода не капала, и пошел обратно проверить отца. Он лежал на спине и беззвучно сопел. Стоя над ним, Мстислав сглотнул от неприятного чувства. С одной стороны, мужчина был ему противен: глядя на него, он мог думать только о том, как он издевался над Костей и Матвеем. С другой стороны, его лицо было так сильно похоже на лицо партнера, что Славе становилось жутко от чувства близости. Ощущение было такое, словно во сне смотришь на нечто знакомое, но не узнаешь. Сев на краешек дивана, мужчина долго посмотрел на него, как будто пытаясь разгадать по лицу: что может заставить родителя делать такие вещи по отношению к своим детям? Недовольство своей жизнью? Может, он чего-то не достиг и надеялся, что дети достигнут это за него? Поэтому срывался на них, когда они оказывались неидеальными?.. А может, он жалел о каких-то своих решениях, жил не свою жизнь и просто отыгрывался на тех, кто не мог защититься?.. Как жалко, что с такими людьми нельзя поговорить. Они никогда не говорят правды. Даже себе. Полузакрыв глаза от усталости, Слава проверил телефон: Костин сосед отписался, что встретил его. Ладно, одной проблемой меньше… Потянувшись, мужчина лег на спину на краю дивана. Повернув к отцу голову, долго всматривался в его мрачное лицо. Видимо, Слава задремал на какое-то время, потому что в следующий раз, когда он открыл глаза, в дверном проеме он увидел маму Матвея. Она выглядела встревоженно и даже не сняла пальто. Кивнув ей, мужчина медленно приподнялся. Она ничего не сказала и ушла раздеваться. Сонный, Слава увидел на телефоне несколько пропущенных сообщений от Матвея. Написал ему: «Все норм. Мама приехала» и вышел в коридор. Женщина молча прошла мимо него и посмотрела на мужа. — Там надо, чтоб завтра сантехник поставил заплатку на стояке. Но там трубу, по-хорошему, надо менять. Может, это обслуживающая компания должна делать. Не знаю, их труба вроде… — не оборачиваясь, объяснил из коридора Мстислав. Женщина тихо вышла и, испуганно глядя на него, нервно покивала. Мужчина хотел было пойти на выход, но она его остановила: — Хотите, может, есть? Слава пожал плечами и, обернувшись к ней, встретился с ее растерянными глазами. Мама была больше похожа на Костю, и мужчине опять стало странно: он редко ее видел и смутно помнил ее лицо, но сейчас оно показалось ему таким уставшим. И эта усталость, разбежавшаяся морщинками вокруг глаз, считывалась как постоянная. — Можно, — из жалости согласился он. На кухне женщина не сказала ни слова, разогревая в микроволновке гречку с котлетами. Сидя за большим круглым столом, Слава с мрачным видом трогал пальцами чистую скатерть: он слышал от Кости слишком много историй про их ссоры во время завтраков, обедов и ужинов — и сейчас испытывал странное чувство: словно попал в одну из них. В ожидании он нервно сглотнул, представив себя на месте Матвея в один из тех дней, когда отец мог отвесить ему пощечину прямо во время еды. Представил, как от неожиданной обиды и боли резко сводит горло и Матвей так и остается сидеть с непрожеванной гречкой во рту, тратя все силы, чтобы не заплакать. Потом отмирает, проглатывает… наверное, запивает водой… Следит, чтобы стакан в руке не дрожал — он слабости показывать не любит. Скорее всего, отец это даже ценит. Его выдержку. Костя совершенно другой. И отец в нем этого не любит. Костя не прячется. В первую секунду он тоже инстинктивно сжимается и застывает, но очнувшись — захлебывается оскорблениями. Плюет гречкой в отца через весь стол. Получает еще. Злится. Плачет. Кричит. Но не сдается. Но Матвей тоже думает, что он не сдается — просто по-другому… Мама поставила мужчине тарелку и осталась стоять у плиты. — Он будет в порядке. Я не думаю, что он даже так от удара… Просто пьяный отрубился… — вяло проговорил Слава, надеясь ее поддержать, но она не ответила. Тогда, подумав, он добавил: — А Матвей не знает, что вы здесь живете опять? Она посмотрела на него испуганно и, хмурясь, попросила: — Не говорите ему. — Да ладно. Я не думаю, что он разозлится… Но лучше вы уж сами… — Слава стал жевать. Они помолчали еще, и, когда Слава принялся за вторую котлету, мама вдруг тихо попросила: — Может быть, вы… прекратите?.. Для него еще не поздно… Вы же хотите ему… добра? Чтобы у него была семья… Пожалуйста. Мужчина поднял на нее уставшие глаза (синяки под ними залегли еще днем на работе), заметил в ее глазах мольбу вперемешку с раздражением и помотал головой. Вдвойне противно было от ее вежливой интонации — она правда уверенна, что поступает правильно. Отставив тарелку, Мстислав разглядывая наглаженную скатерть, медленно проговорил: — Знаете что, мне кажется, это даже обиднее для него. Уж лучше, когда сразу в глаза говорят: ты мне такой не нужен, иди гуляй… Чем когда улыбаются, кивают, а на деле просто ждут момента, чтобы сказать: «А теперь делай так, как я скажу. А теперь будь таким, как мне надо. Мы потерпели — ты подурачился, а теперь — надоело терпеть». Понимаете: это вообще-то больно. Когда дают надежду, а сами просто ждут момента, чтобы продолжить гнуть свою линию… В первом случае он хоть может злиться на вас, если вы его открыто погнали. А так он все время злится на себя, что могло быть все классно, а вот он какой кривой… Чуточку не дотягивает, чтобы его любили… Ну, спасибо, но я его никуда не отдам — он моя семья. Слава поднялся и пошел в прихожую. Они попрощались без слов. Домой он шел так глубоко погрузившись в свои мысли, что даже забыл написать Косте. Из квартиры все-таки написал — поговорил с его соседом. Потом набрал Матвею, поуспокаивал и его. Потом лег на кровать и долго ворочался в полубреду — его самого успокоить было некому. Чудилось, то как его самого бьют за этим столом, то как Матвей там празднует свадьбу с женщиной. Утром мужчина поднялся совсем разбитый. Когда через пару дней юноша вернулся из командировки, он даже испугался, увидев его синяки под глазами: — Ты чего? Слава помотал рукой в воздухе. — Вышел на работу вот. Матвей только успел открыть рот, но мужчина строго покачал головой, и юноша ничего не ответил. Во время ужина они больше молчали, и только в самом конце Слава вдруг с серьезным видом сказал: — Матвей, не проси меня больше так делать. Помогать твоему отцу. Я не хочу. У меня скребется тут все, — он ткнул себя в грудь. Юноша удивленно посмотрел в хмурые глаза партнера, а тот, покривив губы, продолжил: — Я хочу, чтобы ты знал… Если с годами ему станет хуже и ты в какой-то момент поставишь меня перед фактом, что мы вот теперь будем жить с ним и смотреть, чтобы он там пьяный не сжег себя, — я не стану. Не стану. И точка. Матвей встретился с ним глазами и ощутил, как его сердце словно пропустило удар. Потому что Слава врал ему. И это было видно. Потому что он смотрел на него и говорил, что не станет, а на лице у него было написано, что станет: в глазах дрожал огонек детской мольбы «ну, пожалуйста! Ну, не надо!» Матвей не двигался, внутри его заполнили два чувства. Первое — жалость. Второе — ощущение собственной власти над другим человеком. Стало жутко. Он поежился и, бегая глазами из стороны в сторону, беспомощно пожал плечами. Не найдя слов, парень тихо поднялся. Подойдя к мужчине сбоку, мягко обнял и ткнулся губами в макушку. — Спасибо… — прошептал он. Слава устало выдохнул и, закрыв глаза, похлопал его по плечу. — Знаешь, Моть… Я не позволю превратить свою жизнь из гей-фанфика в жанре «hurt/comfort» в фильм Алексея Балабанова… — чувствуя теплые губы на своем виске, он слабо улыбнулся. — Если думаешь, что ты у нас будешь работать 24/7, а вечером приходить домой, а я там, типа, весь день буду сидеть смотреть, чтоб твой батек аккуратно синячил, а потом еще с ним начну синячить… И ты будешь приходить в костюмчике, а мы будем пьяные в полосатых майках на кухне, а ты будешь целовать меня в небритую щеку, а твой отец говорить: «Фу!.. Бутылку-то принес?». Вот это вот все… Хтонь эта… Можно, пожалуйста, без этого… — Слав, — Матвей присел на корточки рядом с ним и взял его за руки, тот повернул к нему голову. — Спасибо тебе. Мужчина осторожно потрепал его по волосам и, умиротворенно полузакрыв глаза, ответил: — Есть, кстати, две новости: хорошая и плохая. — Так? — Плохая — кабачок все-таки пропал… — Ну и ничего страшного! — Хорошая — кажется, твоя мама больше их передавать не будет… Я с ней, мне кажется, поссорился. — Ты? — не поверил Матвей. — Я. И кабачков мне больше от нее не надо.