Ocean

      Если бы Чонгуку кто-то сказал, что он будет целовать сахарные губы, то он бы рассмеялся почти естественно, отвернулся и ушёл подальше.       Потому что это просто невозможно. Мин Юнги слишком хорош. Мин Юнги даже не смотрит в его сторону.       Но. Сейчас Юнги напротив.       Юнги держит его запястье.       Юнги смотрит прямо в глаза. А в его глазах – тёмная бездна, там тонут целые корабли, не имея пути назад. На деле же – тонет только Чонгук.       Юнги чертовски красив, когда вот так близко, опасно.       У Чонгука в голове – каша из мозгов, красные щёки и сбитое дыхание.       У Юнги в голове — чёрт знает какие тараканы. Понять этого хёна не представляется возможным. Он смотрит в упор, пристально, как если бы хотел найти в чужих глазах ответ на какой-то вопрос или же понимание.       Но ему это не нужно.       Юнги приоткрывает блестящие от слюны губы и подаётся на пару миллиметров вперёд, почти незаметно, а Чонгуку бы провалиться здесь и сейчас, и чтобы безвозвратно, наверняка. Ему очень хочется поцеловать хёна, но страшно, волнительно.       Он, глупый и влюблённый по самое не хочу, пошёл бы в огонь и в воду, отдал бы жизнь во имя любви, как сумашедшая Джульетта, и совсем не страшно. Сейчас – страшнее.       В любом случае, есть два варианта дальнейших действий: его отошьют, пошлют и вмажут, или, если повезёт, всё пойдёт по пизде, и мальчишеский поцелуй достанется сахарному хёну.       И всё идёт по пизде.       Шуга тянет его сам, совсем легко, будто боится спугнуть бабочку, которую так хочется поймать, касается чужих губ своими. Совсем неожиданный поворот, как кажется. Чонгуку страшно, волнительно, а ещё: неловко. Он часто представлял, как это – целоваться. Представлял во снах, в душе, заглушая сдавленные стоны водой, и когда просто смотрел на хёна. Чонгук видел такое в сопливых дорамах и думал, что слишком всё наиграно, что в жизни всё куда проще будет.       Чонгук не может сообразить, щипает себя, как бы проверяет, правда ли. Больно – значит, правда. Шуга всё так же смотрит в упор, проходится шершавым языком по нижней губе и прикусывает почти нежно.       Сейчас или никогда, Чонгук.       И Гук несмело подаётся вперёд, приоткрывает губы и перемещает руку Юнги на плечо. Заливается краской сильнее, как девчонка. А хёновские губы – мягкие, теплые, с привкусом желания и чего-то сладкого.       Целоваться, оказывается, сложнее, чем он думал.       Чонгук проклинает всё бытие, хёна и себя. Раскрывает губы, неумело, но уже почти уверенно, отвечает. Их поцелуй выходит сначала мягким, даже нежным, потом – грубым и жадным, до критической нехватки воздуха в лёгких.       У Юнги холодные пальцы, когда он забирается ими под футболку и касается чонгуковской кожи, там остаются холодные ожоги.       У Юнги горячие губы и язык, они оставляют на шее и ключицах отметины, расцветающие сейчас красным, после – фиолетово-синим.       А Чонгук раньше никогда не целовался, никогда не стонал так, как стонет сейчас: откровенно, наплевав на все запреты и нормы морали. Он согласен быть изгоем общества, презирающего таких людей, согласен душу продать, как бы сопливо не звучало. Только бы затянуть это ещё на секунду. А лучше – навсегда.       Что дальше – неизвестно, дальше — страшно и думать не хочется. Сейчас, когда широкая ладонь накрывает его пах, чуть сжимая, Чонгуку думается, что ему не стоило вообще рождаться.       А у Юнги на лице нахальная, необычная и пугающая улыбка. Улыбка маньяка. Ему, кажется, нравится мучить, издеваться, чтобы потом извиняться, вдавливая младшего в их старый кожаный диван. И Чонгук согласен отдаться, а потом умереть, как в фильмах. Он заходится стонами, когда Шуга сжимает руку сильнее. — Хён...       ...А потом Тэхён толкает Чонгука, потому что тот снова стонет во сне.       И где-то во Вселенной умирает ещё один Чон Чонгук.