Cataglottism

Тоука всегда думала, что поцелуй — это странно.       Рот предназначен для пищи и разговоров, губы и язык для преобразования звуков в отдельные слова. Они вовсе не предназначены для посасывания и сплетения. Канеки доказал ей обратное.       Целовать его не было странно или отвратительно, как она себе представляла, глядя на других. Наоборот, от этого сердце девушки затрепыхалось в груди, стуча все быстрее и быстрее. Ее губы млели от удовольствия, встретившись с губами Канеки, а их лица вспыхнули розовым оттенком от радости и неловкости. Тоуке понравилось.       Ей понравилось, каким мягким и теплым давлением его губы ощущались на ее, иногда робко, а иногда требовательно, как будто парень не мог насытиться ею.       Тоуке было приятно от укутывающих объятий Канеки, приятно, когда поцелуй углубился, а руки парня сжались на ее талии почти что по-собственнически. Его пальцы впивались то в ткань ее рубашки, то в нежную кожу бедер, и тогда Тоука ничего уже не могла поделать с довольной ухмылкой, заигравшей на ее губах.       Но больше всего ей понравилась дрожь, что волной пробежалась по всему ее телу, когда девушка сама наконец-таки набралась достаточно смелости углубить их поцелуй. Ее губы раскрылись как раз настолько, чтобы выглянул язык и нежно прошелся по мягким и податливым губам Канеки. Он тут же принял ее молчаливую просьбу, как будто заранее знал, что она осмелится, и они оба потерялись в этом новом, более близком контакте. Было совсем не так ужасно, как казалось со стороны, когда Тоука наблюдала за таким поцелуем Нишики и Кими. Их лица тогда исказились от активной работы ртов, и влажные звуки были слишком громкими для постороннего слуха.       Получить такой поцелуй и наблюдать за ним совершенно разные вещи. Тоука была уверена, что они наверняка выглядели как клоуны, с их неопытностью, растягивая губы слишком широко, двигая языками слишком быстро. Но Тоука не заботилась об этом. Жаркая влажность рта Канеки была для нее раем, и его вздымающаяся грудь, прижатая к ее, стали для нее причинами остаться в реальности, которую она обычно так презирала.       Она плевала на то, что подбородок был весь в слюнях, а передний зуб Канеки слегка порезал ее верхнюю губу, оставив после себя пульсацию. Тоуку волновали лишь ее пальцы в его белоснежных волосах, невероятно мягких, но все еще хранящих горькие воспоминания; ее волновало его тело, навалившееся сверху, когда они споткнулись о кровать, ерзая и подстраиваясь так, чтобы обоим было удобно. Волновал лишь его язык, скользящий по ее губам, в то время как его рука, гораздо сильнее и жестче, чем когда-либо до этого, подтянула ногу девушки выше на свои бедра, и то, как их колени столкнулись друг с другом, вытягивая из обоих стоны. — Тоука…       Голос Канеки хрипел так непривычно, что Тоука покрылась мурашками в ответ. Она то слышала, насколько сильно ему понравился поцелуй. — Хм? — спросила она, когда вновь пришла в чувства. Тоука едва была в состоянии сконцентрироваться на его словах, когда их тела были так тесно прижаты друг к другу, а губы Канеки почти касались ее. — Твои губы такие сладкие, — пробормотал он, багровый румянец разлился по его щекам, перебираясь на его уши и шею. Как будто пытаясь скрыть их, он уткнулся лицом в изгиб ее шеи и начал покусывать зубами ее кожу, после нежно зализывая оставленные следы. — Ты восхитительна на вкус, — сказал Канеки, и Тоука обхватила бедрами его торс в ответ.       Она тоже хотела что-то сказать. Сказать ему, что Боже, ты по-прежнему так же восхитителен на вкус, как и в ту ночь в церкви, но ее разум уже отключился, а тело работало в состоянии покоя. Поэтому вместо этого, Тоука взяла в руки его лицо и поцеловала — сталкиваясь зубами, посасывая губы и исследуя языком каждый укромный уголок чужого рта. Тоука всегда думала, что поцелуй – это странно. Но ей и в голову не могло прийти, что поцелуи с Канеки станут ее излюбленным занятием.