Приговори меня к любви

Работа в полицейском отделении в канун Рождества становилась только плотнее и тяжелее. Скрип наручников сидящего напротив сопляка раздражал не хуже вечно пролитой лужи кофе у автомата для сотрудников. — Ты понимаешь, что все, сказанное тобой в этой комнате, — детектив посмотрел в слегка обдолбанные карие глаза, — будет занесено в протокол и рассматриваться в суде? Для твоей же пользы отвечать на мои вопросы. Подросток с запекшейся раной на виске перестал теребить железную цепочку и развязно ухмыльнулся: — Ага. Детектив посчитал про себя до десяти. У них этот допрос уже полчаса шел, парень явно не понимал, в какое дерьмо вляпался. Игра в доброго копа закончилась. — Оуин Уолтон, — мужчина прочитал строчку на белом листе и поднял голову. — Мне совершенно плевать, сколько лет ты будешь гнить в тюрьме, а ты будешь гнить, — он многозначительно потряс бумагами перед притихшим подростком, — здесь полно доказательств совершенного преступления и без твоих жалких объяснений. Однако в твоих интересах сотрудничать со мной, и, может быть, тебе назначат меньше положенного в силу несовершеннолетия. Тебе ясно? — Ммм… — четырнадцатилетний брюнет задумался, а затем вновь взялся за цепочку и издевательски восхитился: — Крутая речь, детектив. Вам идет быть плохим. Что ж, свой долг он исполнил. Мужчина демонстративно сложил бумаги в папку и скрипнул стулом, вставая из-за стола. — Э-эй, ну постойте, — парень вытянул руки вперед, будто в мольбе, и вполне искренне раскаялся: — Я согласен, не уходите. Детектив остановился на полпути к двери и вздохнул. Что бы он ни говорил, он жалел этих сопляков. Не от хорошей жизни они сюда попадали. — У тебя последняя попытка, — холодно произнес он, возвращаясь к обвиняемому. — Расскажи, что произошло вчера в час тридцать ночи? Следующие полчаса протекли за прямыми вопросами и вялыми ответами. Оуин Уолтон обвинялся в убийстве дяди, своего единственного родственника после смерти матери. — Как это произошло? — ручка детектива зависла в ожидании. У парня, конечно же, будет еще не одна встреча с психиатром для экспертизы его психического здоровья. Но, имея шестнадцатилетний стаж работы, детектив уже определил, что кроме юношеского максимализма, тот ничем более не страдал. Вполне адекватный подросток, совершивший страшное преступление. — Я взял нож для разделки мяса на кухне и пошел к нему в гостиную. Он спал на диване и был бухим. Я просто воткнул нож в его горло, он дернулся, захрипел, а потом сдох, — с удивительной хладнокровностью закончил Оуин, выковыривая из-под ногтей землю. Полиция поймала его лишь два часа назад на окраине города, он пытался сбежать в лес. По его словам, дядя был ублюдком, сукиным сыном и козлом. — Ты можешь предоставить доказательства? — выгнул бровь детектив, записывая в протокол. Мальчишка зло вспыхнул: — Нет. Мужчина в очередной раз про себя вздохнул. Н-да. Посадят парня стопроцентно. И надолго. — Пап… — тонкий голос нарушил сосредоточенную, серьезную атмосферу допроса. В небольшую щель серой двери высунулась белая макушка. — Дакота, вернись в мой кабинет, — обернувшись, строго приказал детектив. — Я не хочу, мне страшно там, — заныл маленький омега, широко распахнув свои синие глаза. Молодой студент, подрабатывающий его няней, позвонил сегодня утром и с извинениями сообщил, что заболел. Вдовцу ничего не оставалось, кроме как взять шестилетнего сына с собой на работу, потому что тот категорически не хотел играть с собакой у доброго соседа со вставной челюстью. Возможно, детектив шел на поводу у сына, но отцовскую любовь не так просто контролировать. И сейчас он вновь уступил. — Хорошо, постой здесь, я скоро закончу, — он указал на место рядом с собой. Дакота, опасливо косясь на незнакомого подростка, быстро преодолел расстояние и оказался за спиной отца. Оуин с любопытством разглядывал милое личико омеги и вдруг весело подмигнул. Тот смутился и уткнулся в спину отца. — Итак, что ты сегодня принимал? — вернул парня к реальности детектив, постукивая ручкой. — Ничего, — моргнул Оуин, наблюдая, как их маленький гость все же вышел из укрытия и приблизился к столу, который был выше него на несколько сантиметров. — Кажется, мы договорились рассказывать правду? — прищурился мужчина. — Да ничего такого, травку только… — буркнул Оуин, выдержав взгляд собеседника. — Откуда? — продолжал допытываться детектив, но их разговор вновь прервался стуком в дверь. В комнату заглянул хмурый офицер полиции. — У нас появились новые сведения относительного обвиняемого, — отрапортовал он, придерживая дверь. — Лейтенант хочет вас видеть. — Понял, — кивнул детектив и обернулся. — Мы… И больше не смог издать ни звука. Бывают такие моменты, когда вы совсем не ожидаете, что это может произойти именно с вами или с вашим родным, близким человеком. Не верите и впадаете в ступор, пока мозг пытается сложить нереалистичные пазлы в самую что ни есть настоящую реальность. — Я ему нравлюсь, — улыбнулся Оуин, положив ладони на плечи его сына так, что цепочка легко натянулась поперек миниатюрной шеи. — Правда, Дакота? Маленький ангел закивал, теснее прижимаясь спиной к подростку, и лучисто взглянул на застывшего отца, прося одобрения. — Отпусти его, — выдавил, наконец, детектив, судорожно прикидывая варианты развития событий. — Ну зачем вы так? — закатил глаза Оуин. — Он сам ко мне подошел. — Дакота, иди сюда, — мягко позвал детектив и перевел на Оуина ледяной взгляд: «Если ты хоть тронешь его пальцем, то я убью тебя, просто размажу твои мозги по этому металлическому столу». А другая рука детектива тем временем легла на кобуру. Дакота наклонился вперед, намереваясь подойти к отцу, но чужие мозолистые ладони удержали его. Температура в душной комнате резко упала до минуса. Детектив впился глазами в посмевшего угрожать его ребенку парня, в любой момент готовый выдернуть пистолет из кобуры. Время словно замерзло, остановилось, зависло. Губы Оуина дернулись в насмешке, а пальцы погладили шерсть детской зеленой кофты с изображением красных носков, оленей и белых треугольников. Он обдумывал ситуацию, это было ясно по мелькавшим эмоциям на его юном, но одновременно взрослом лице. Прикидывал, сойдет ли сын детектива в качестве заложника, чтобы выбраться из полицейского здания. А может, просто хотел переломать его шею, как полосатый леденец. Детектив уже сомневался в адекватности малолетнего обвиняемого. Все это длилось несколько секунд. Тяжелых, страшных, томительных. Накрыв маленькими ладошками руки отчаянного Оуина, омега поднял подбородок вверх и просто сказал: — Я хочу к папе. Время вновь продолжило свое движение. Оуин будто очнулся, усмехнулся как-то горько, обиженно и наклонился к Дакоте. Послышался щелчок. Это детектив уже вытянул руку вперед, направляя ствол пистолета на парня. — Когда ты вырастешь, мы с тобой встретимся, — выдохнул в маленькое ухо Оуин и убрал от Дакоты руки с цепочкой, немного погладив по платиновым волосам. — Хорошо, — заулыбался омега без одного нижнего переднего зуба и обошел стол. Детектив спрятал пистолет обратно под пиджак, только когда Дакота оказался у его колен. — Постой в коридоре или зайди к Шейле, только не мешай ей, — говоря это, детектив все трогал острые плечи сына, зачем-то растирая. — Ага, — Дакота шустро побежал к двери, потянул за ручку и исчез в безлюдном коридоре. Этим вечером основная часть полиции по приказу лейтенанта была направлена на спецоперацию по поимке преступников. Убедившись, что за сыном плотно прикрылась дверь, детектив впервые за короткое время смог глотнуть воздуха. Он стремительно перегнулся через стол и, схватившись за ворот рокерской футболки подростка, с размаху ударил его в челюсть. Оуин вместе со стулом грохнулся на пол, приложившись еще и головой, так как наручники помешали ему быстро среагировать. Детектив бросился к парню и стиснул его шею, заставляя захрипеть от удушья: — Паршивец… Оуин уже начал конвульсивно дергаться, царапая руки детектива ногтями, и тому пришлось с презрением отпустить его. — Ты получишь по заслугам, — выплюнул мужчина и, забрав бумаги, вышел из комнаты. Он так и не увидел появившуюся усмешку на разбитых губах лежащего подростка, так и не услышал тихий смех, похожий на плач, заполнивший маленькую комнату. Одиннадцать лет спустя — Ты прелестно пахнешь, — альфа уткнулся в мой голый живот, проводя кончиком носа вокруг пупка. — Ты это уже в сотый раз говоришь, — я смеюсь, обхватывая его твердый торс ногами. Зажмуриваюсь, когда он захватывает зубами мой ставший слишком чувствительным сосок и тут же ласкает мягкими губами. — Хватит сводить с ума, сейчас рожу, — жалуюсь, нахмурившись. — Еще семь месяцев, — с улыбкой закатывает глаза альфа. — Я боюсь, — хнычу в который раз со дня проверки теста на беременность, совершенно не готовый к отцовству. — Мы справимся, — как всегда серьезно обещает мне, гладя мои плечи, успокаивая. А затем сжимает их, нависая надо мной. Даже во время беременности он меня не жалел, занимаясь со мной диким сексом. У меня после него синяки и засосы. И полупустой флакон смазки. Доктор серьезно сказал попридержать его на шестом месяце. Прикусываю пересохшую губу, когда альфа одним резким толчком входит в меня на всю длину. Непроизвольно сжимаю его изнутри, вырывая из него стон удовольствия. Наклонившись ко мне, он впивается в губы и, легко сдавив шею одной ладонью, начинает глубоко трахать, с оттяжкой. Его темные глаза замутнены возбуждением и разгорающимся огнем. Я не могу на него насмотреться, как он не может на меня. Так мы и смотрим друг другу в глаза, растворяясь в беспорядочном ритме сердца и тел. Наши бедра соприкасаются, трутся голой кожей между собой от грубых, жестких толчков. — Ах-х… — хватаю воздух ртом от ускорившегося темпа. Цепляюсь одной рукой за его, сжавшую мою шею, ладонь, а пальцами другой терзаю простынь. Альфа обжигает щеку своим дыханием, сливается со мной в рваных поцелуях, немного коля отросшей щетиной. Вдавливает меня в матрац так, словно хочет, чтобы я расплющился от большой любви. Доводит до исступления, до боли в груди от невыносимого счастья. — Дыши, — смеется он, прихватывая за половинку моей задницы. И я шумно вдыхаю, вновь вспоминая, как нужно дышать. Узел во мне набухает, давя на простату, и в ярких вспышках я кончаю первым, открывая рот в громком стоне. Следом и мой темноволосый альфа, сделав пару движений и коротко рыкнув. Задышав спокойнее, я тянусь пальцами к шраму на его виске, поглаживая. Он ловит их и прикусывает, заставляя меня разразиться тихим смехом. Укладывает нас на бок, чтобы удобнее переждать сцепку, и накрывает нас простыней, взятой с пола. В квартире нет кондиционера, а на улице двадцатипятиградусная жара. — Я так люблю тебя, — крепко обнимаю, сплетаясь с его ногами. Вместо ответа он теснее прижимает меня к себе, целуя в макушку. Он убежден, что действия покажут степень любви лучше, чем слова. А я хныкал, что он просто не романтик. В последнее время я много хныкаю и плачу, альфа терпеливо сносит все мои горестные вопли в стиле: «Ты меня не любишь!», «Моя жизнь летит к чертям!», «Я не могу быть отцом! Посмотри на меня, я даже омлет не могу нормально приготовить!», «Ты издеваешься? Двести шестьдесят четыре страницы? Что значит ходить на курсы для беременных?!», «Универ согласен принять меня заочно! Купи вина! Че-ерт… даже не выпить!», «Я бою-ю-юсь!», «Не трогай меня!», «Я тебя о-очень люблю!», «Засунь мои пропущенные тридцать звонков себе в задницу!», «Не лезь ко мне!», «Ах-х… О-оуин». Его посадили на девять лет. Довольно жесткое наказание по меркам уголовных кодексов. Тюрьма меняет человека, каким бы он ни зашел туда в первоначальном виде. И он изменился. Из нахального, с хитрым блеском в глазах подростка вырос жесткий, спокойный мужчина, полностью осознавший ошибку детства. Он говорил мне, что все эти годы думал обо мне и желал во что бы ни стало найти меня. Выйдя из тюрьмы, он устроился на работу охранником в зачуханном магазине, потому что нигде больше его не брали. Поднакопив денег, смог съехать из квартиры матери в новую. Начал искать меня. Это было легко. Он просто узнал имя и фамилию моего отца, а затем адрес нашего дома. Сказал, что когда впервые увидел меня, то думал, что сердце разорвется. Настолько оно бешено стучало. Но не подошел ко мне. Первое время он следил за мной, разведывал обстановку моей жизни: в какую школу я ходил, с кем тусовался, что любил делать. Думал, как встретиться со мной, ведь он был старше меня на восемь лет. И момент подвернулся ему на удачу, а мне стоил отбитой задницы и ссадины на колене. Я возвращался домой на скейтборде из парка и решил попробовать новые приемы с кирпичной пятиступенчатой лестницей. Навернулся больно, глотая обидные слезы, и совершенно не ожидал протянутой руки широко улыбающегося парня на велосипеде. Игнорируя мои «все в порядке», он усадил меня на скамейку и достал единственный пластырь из кармана джинсов. Извинился, что не таскает с собой походную аптечку и заклеил там, где обильнее всего кровоточило. Я сказал: «Спасибо», а он все смотрел, смотрел на меня, как будто не мог насмотреться. Очнулся, предложил проводить домой. Я согласился. Так началась наша дружба, переросшая в отношения. В одну из течек он забрал мою девственность, и я был как никогда счастлив, потому что влюбился в него по уши. Сердился на него, когда он смеялся и, выгибая бровь, предполагал, что, может, в этом виновата наша истинная связь? Нет, это любовь. Настоящая. Мы встречались тайно, отец не одобрил бы нашу «дружбу». Я наивно считал — из-за разницы в возрасте между нами, а он хмурился и переводил тему. Только спустя полгода он рассказал мне все. На кухне. В его маленькой съемной квартире. Помню, я кричал и разбивал предметы, кидался на него с кулаками, а затем с рыданием ушел от него, хлопнув дверью. И вернулся через три часа. Еще через полгода я узнал, что беременен. Отец пил виски под мои крики, что я переезжаю к своему парню. Он так и не узнал, кто отец моего будущего ребенка. Я струсил. Из полудремы меня вырывают какие-то яростные голоса. Разлепив веки, я обнаруживаю, что Оуина нет, а на тумбочке стакан с прохладной водой. Знает, как мне хочется пить после каждого нашего секса. Блаженно опустошаю стакан и вздрагиваю уже от явного шума из прихожей. Что-то происходит. Поспешно натягиваю на себя шорты и майку и вываливаюсь из спальни. Застываю. — Пап… — горло перехватывает при виде, как отец держит Оуина на мушке своего пистолета. Он оборачивается на мой голос. Ошалелыми глазами вглядывается в меня, словно не веря, что это реальность. Не может принять, что именно тот наглый малолетний убийца из прошлого является моим парнем, отцом моего будущего ребенка. Вдох-выдох. Я подхожу к напряженному Оуину и закрываю его собой. — Опусти пистолет, — прошу, заводя руку назад, переплетаясь пальцами с альфой. — Нам всем нужно поговорить. По-прежнему крепкий, но с легкой проседью в волосах отец непонимающе переводит взгляд то на меня, то на повзрослевшего Оуина. — Я все знаю. Он мне рассказал. Я все знаю, пап, — говорю четко, твердо, уверенно. — Он изменился. Давай присядем и поговорим обо всем. Пожалуйста. Рука с пистолетом медленно опускается, отец устало приваливается плечом к стене, проводя ладонью по лицу. Задержавшись пальцами на губах, он разглядывает мой слегка пухлый живот сквозь обтянутую футболку и сжимающего меня в объятиях Оуина. Ему нужно время. Я понимаю это по его расслабленной позе и нахмурившимся бровям. — Мистер Ричардс… — начинает Оуин, но тот его перебивает, припечатав вмиг стальным взглядом: — Пошел за мной! — и направляется в крохотную кухню. — Пап.. — беспокойно возражаю я, но меня мгновенно затыкают: — Без тебя! — Мы просто поговорить, — успокаивает меня Оуин и, поцеловав в висок, следует за моим отцом. Дверь кухни захлопывается. Наивные. Я рысцой оказываюсь у тонкой щели и навостряю ухо. Все как я и ожидал. Тонны, тонны угроз и обещания содрать шкуру, если со мной что-то случится. Знал бы отец, как имеет меня Оуин. От этой мысли я издаю неуместный смешок. Не иначе как чертова беременность. — Дакота! — рык из-за двери. Я испаряюсь с мыслью: «Ох уж эти альфы!»